Часть 5

Утро ворвалось в комнату Наоми наглым, бесцеремонным солнечным светом, который пробивался сквозь неплотно задернутые шторы и бил прямо в глаза. Она застонала, не открывая век, и попыталась зарыться лицом в подушку. Тело отозвалось глухой, ноющей болью — где-то внизу живота, в пояснице, в ногах. Каждая мышца, кажется, напоминала о себе. И к этому добавлялось мерзкое, тянущее ощущение во рту и тяжёлая, ватная голова. Она давно не пила так много. Собственно, она вообще почти не пила. А вчера были те коктейли, которые Мэй Мэй впихивала ей в руку один за другим. Наоми с трудом разлепила глаза и уставилась в потолок. Несколько секунд она просто лежала, собирая мысли в кучу. А потом вчерашний вечер обрушился на неё всей своей тяжестью. Она зажмурилась и закусила губу. "Это было реально. Это случилось." Она медленно села на кровати, поморщившись от боли внизу живота. Провела рукой по лицу, откинула спутанные волосы назад и посмотрела на часы. Почти одиннадцать, но сегодня выходной. Слава всему, что есть святого, сегодня не надо в академию. Она кое-как поднялась, накинула тонкую хаори — лёгкий шелковый халат, который всегда висел на спинке стула — и, шаркая тапками, поплелась в ванную. В зеркале отразилась бледная, помятая девушка с синяками под глазами. На шее, несмотря на все попытки прикрыть, проступали тёмные следы — засосы, которые Сукуна оставил с какой-то собственнической жадностью. Она провела по ним пальцами и снова вздрогнула. «Постарайся не кричать моё имя». — Заткнись, — прошептала она своему отражению. Быстро умылась ледяной водой, кое-как причесалась, насколько позволяли спутанные волосы, и, глубоко вздохнув, вышла из комнаты. Запах еды донёсся до неё ещё на лестнице. Что-то жареное, сладкое — и неоспоримый, родной аромат свежесваренного кофе. В гостиной было шумно. Наоми остановилась в проёме, наблюдая за привычной, до боли знакомой картиной. Хакай, её брат-близнец, сидел на барном стуле у кухонной стойки и ржал в голос, утирая слезы. Напротив него, на табуретке, подпрыгивала Юна — младшая сестра Сатору, которая умудрялась создавать шум даже в полной тишине. А у плиты, в переднике поверх своей неизменной домашней футболки, колдовал Сатору. Он ловко переворачивал блинчики на сковороде, одной рукой помешивая что-то в сотейнике, и одновременно рассказывал какую-то историю, жестикулируя свободной рукой. Его белые волосы были слегка растрёпаны, на лице — та самая расслабленная, тёплая улыбка, которую Наоми знала с детства. Та, от которой у всех вокруг становилось легко на душе. — …и тут этот преподаватель говорит: «Годжо, может, вы всё-таки соизволите открыть учебник?» А я такой: «Зачем? Я и так знаю больше, чем в этом учебнике написано» — Сатору театрально подмигнул. — Хакай, прекрати ржать, а то подавишься своим соком. — Сам прекрати! — Хакай давился смехом. — Ты невыносим! — Знаю, — довольно кивнул Сатору. — Это моё второе имя. Юна заметила Наоми первой. — О! Проснулась! — заорала она через всю комнату. — А мы тут завтрак готовим! Сатору обещал свои легендарные блинчики! Хакай обернулся, окинул сестру быстрым взглядом и понимающе хмыкнул. — Ого, видок у тебя. Весело вчера было? — Заткнись, — беззлобно огрызнулась Наоми, проходя к кофемашине. Она чувствовала его взгляд. С того самого момента, как переступила порог, Сатору смотрел на неё. Не пристально, не навязчиво — но постоянно. Боковым зрением, краем глаза, в каждую свободную секунду. Она сделала вид, что не замечает. Кофе получился идеальным — как всегда в этом доме. Она обхватила кружку ладонями, вдохнула аромат и сделала маленький глоток. Тепло разлилось по телу, немного притупляя и головную боль, и тупую ломоту внизу. — Держи, — перед ней поставили тарелку с горкой румяных блинчиков. Сатору стоял рядом — слишком близко для простого "подай". — Ешь. Ты бледная. — Спасибо, — она выдавила улыбку. — Я не очень голодна. — Ешь, — повторил он, и в этом "ешь" было что-то такое, от чего у Хакая и Юны синхронно вытянулись лица. Повисла неловкая пауза. Юна, всегда спасающая любую ситуацию своей болтовнёй, тут же затараторила о какой-то новой сериале, и Хакай с радостью подхватил тему, уводя разговор подальше от опасных рифов. Наоми ела блинчики, пила кофе и смотрела на них. На Хакая, который корчил рожи, заставляя Юну хохотать. На саму Юну, которая жестикулировала так активно, что чуть не опрокинула стакан с соком. На Сатору, который сидел напротив, вроде бы слушал их болтовню, но краем глаза всё время возвращался к ней. Ей нравилось это. Она любила эти утра. Любила, когда их дома смешивались в один, когда Сатору ночевал у них, а они — у него, когда субботнее утро пахло блинчиками и кофе, а в гостиной было шумно и тепло. Это был её якорь, её стабильность, её маленький рай в этом холодном, расчётливом мире. Но сегодня в этом раю была трещина. И Сатору держал в руках увеличительное стекло. После завтрака Юна утащила Хакая смотреть какие-то глупые видео на телефоне, и они вдвоём устроились в гостиной, забыв о существовании остального мира. Наоми мыла свою кружку, когда услышала за спиной его голос — тихий, спокойный, не терпящий возражений. — Нам нужно поговорить. Она замерла на секунду, потом поставила кружку в сушилку и вытерла руки. — Хорошо. Они вышли на террасу. Стеклянная дверь бесшумно закрылась за ними, отсекая шум гостиной. Зимнее утро встретило их морозной свежестью и ярким, слепящим солнцем. Сад внизу был припорошен снегом, ветки деревьев искрились инеем. Красиво. Холодно. Наоми обхватила себя руками — хаори была слишком тонкой для улицы. Сатору стоял напротив, прислонившись к перилам. На нём была только футболка, но он, казалось, не замечал холода. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Ну? — сказала Наоми, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Говори. Сатору выдохнул — медленно, как будто собирался с мыслями. А когда заговорил, его голос был жёстче, чем она ожидала. — Что это было вчера? Она моргнула. — В смысле? — В прямом, — он смотрел на неё в упор, и в его глазах не было привычной теплоты. Только холодный, требовательный свет. — Ты пришла домой в час ночи. Пьяная. Полуголая, в этом… — он сделал неопределённый жест, — …в этом куске ткани, который ты называешь платьем. Ты пропустила все мои звонки. Десятки звонков, Наоми. И не соизволила даже ответить "я в порядке". Она стиснула зубы. — Я была с Мэй Мэй. — Не ври мне, — отрезал он. — Мэй Мэй вчера светилась в другом месте. Я проверил. Конечно, проверил. Сатору всегда всё проверял. — Я была на вечеринке, — выдохнула она, сдаваясь. — В коттедже у леса. С Мэй Мэй, а потом она уехала. Я осталась одна и поймала такси. Сатору слушал, не перебивая. Но его челюсть была сжата. — Одна, — повторил он. — На вечеринке, где собираются те, кого мы даже на порог академии не пускаем. Где алкоголь рекой и наркота в каждом углу. — Я просто хотела… — Что? — он подался вперёд. — Чего ты хотела, Наоми? Чтобы с тобой случилось что-то плохое? Чтобы тебя… — он осёкся, но она поняла. Он не знал. Но догадывался. Внутри неё что-то оборвалось. — Ты не понимаешь, — голос дрогнул. — Тогда объясни, — потребовал он. — Я весь вечер места себе не находил. Звонил, искал, чуть с ума не сошёл. А ты приходишь в таком виде и говоришь "я просто хотела". — Я не обязана перед тобой отчитываться! — выкрикнула она, и её голос разнёсся по морозному воздуху. Сатору замер. Она никогда так с ним не говорила. Никогда. — Я не твоя собственность, — продолжала она, и слова лились сами, горячие, злые. — Не твоя вещь, которую нужно оберегать и контролировать. Мне надоело, что ты решаешь, что для меня хорошо, а что плохо. Надоело, что ты следишь за каждым моим шагом. Я просто хотела один вечер побыть… нормальной. Обычной девушкой, которая может пойти на вечеринку и выпить, не думая о том, что скажет Годжо Сатору! Она замолчала, тяжело дыша. Сатору стоял неподвижно. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но в глазах… В глазах была такая боль, что у Наоми перехватило дыхание. — Ты думаешь, я контролирую тебя? — спросил он тихо. — Думаешь, мне это в кайф? — Я… — Я всю жизнь тебя защищаю, — перебил он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую она так редко слышала. — С самого детства. Потому что если не я, то кто? Твои родители? Им плевать, лишь бы ты удачно вышла замуж. Хакай? Он сам ещё ребёнок. А я… — он провёл рукой по лицу, устало, почти обречённо. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы с тобой ничего не случилось. — Со мной ничего не случилось, — сказала она, отводя взгляд. Ложь. Такая явная, такая прозрачная. Сатору смотрел на неё долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на её шею, где из-под ворота хаори предательски выглядывал край тёмного следа. Он всё понял. Наоми ждала взрыва. Криков и обвинений. Но Сатору просто выдохнул и оттолкнулся от перил. — Хорошо, — сказал он ровно. — Как скажешь. Он прошёл мимо неё к стеклянной двери, и на секунду замер, положив руку на ручку. — Если я тебе мешаю, я уйду. — Сатору… — Нет, правда, — он обернулся, и на его лице была та самая привычная, лёгкая улыбка. Но глаза… глаза были пустыми. — Ты права. Я не твоя собственность. И ты не моя. Он открыл дверь и шагнул внутрь, оставив её одну на морозе. Наоми смотрела ему вслед, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань, как дрожат руки, как внутри разливается что-то тяжёлое, липкое, похожее на сожаление. Она хотела остановить его. Хотела побежать следом, объяснить, сказать, что он не так понял. Но ноги не слушались. Она просто стояла и смотрела, как стеклянная дверь закрывается за ним, отсекая её от всего, что было безопасным и правильным. *** Следующие дни тянулись медленно, вязко, как патока. Академия гудела своими обычными делами, лекции сменяли друг друга, преподаватели всё так же задавали вопросы тем, кто знал ответы, но для Наоми всё это происходило где-то на периферии. Она присутствовала физически, но внутренне находилась в другом месте — там, где морозное утро на террасе и пустые глаза Сатору, закрывающего за собой стеклянную дверь. Первые слухи поползли во вторник. Наоми сидела в столовой с Мэй Мэй, которая, кстати, даже не извинилась за то, что бросила её на вечеринке — только подмигнула многозначительно и спросила, "ну как всё прошло". Наоми отмахнулась, не желая обсуждать. И тут до их столика долетел обрывок разговора с соседнего ряда. — …слышала? Годжо вчера на вечеринке у Киото… — Да ладно! С кем? — С той рыженькой, с параллельного потока. И не только с ней, говорят, их там было… Дальше Наоми не слушала. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел. Мэй Мэй проследила за её взглядом и понимающе хмыкнула. — Дошло уже? Быстро разносят. — Ты знала? — голос Наоми прозвучал удивительно ровно. — Весь район знает, детка. Годжо в ударе. Вчера одна, сегодня утром уже другую видели выходящей из его машины. А к вечеру, говорят, у него чуть ли не официальная девушка появилась. Какая-то старшекурсница, длинноногая брюнетка с факультета экономики. Наomi отложила вилку. Есть расхотелось. — Хочешь, я ей морду набью? — деловито предложила Мэй Мэй. — Мне не сложно. — Нет, — Наоми покачала головой. — Не надо. Она нашла его после занятий. Сатору стоял у входа в академию, окружённый привычной свитой — Хакай, Юна и ещё пара ребят. Он смеялся чему-то, запрокинув голову, белые волосы блестели на солнце. Рядом с ним, буквально в сантиметре, прижималась та самая брюнетка — высокая, с идеальной осанкой и хищным, довольным выражением лица. Наоми подошла. Свита тут же притихла, почуяв неладное. — Сатору, можно тебя на минуту? Он обернулся. На лице — привычная лёгкая улыбка, но глаза… глаза смотрели холодно, отстранённо. — Конечно, — он что-то шепнул брюнетке, та недовольно поджала губы, но отошла. Они отошли к колоннам, подальше от чужих ушей. — Что ты делаешь? — спросила Наоми без предисловий. — Живу, — пожал он плечами. — А что? — Не придуривайся. Я про… — она мотнула головой в сторону брюнетки. — Про них. — А, — Сатору усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ты про девушек. Ну, знаешь, мне тоже иногда хочется расслабляться. Ходить на вечеринки. Общаться с людьми. Ты же сама сказала — я не твоя собственность. Каждое слово было ударом. — Ты делаешь это назло мне, — тихо сказала Наоми. — С чего ты взяла? — он наклонил голову, разглядывая её с каким-то новым, незнакомым выражением. — Мы не храним друг другу верность, Наоми. Мы даже не вместе. У нас были какие-то детские договорённости, но, кажется, ты решила, что они больше не работают. Так почему я должен себя ограничивать? — Потому что ты не такой, — выдохнула она. — Ты не был таким никогда. Сатору молчал несколько секунд. А потом шагнул ближе — так близко, что она почувствовала запах мяты. — Ты не знаешь, какой я, — тихо сказал он. — Думала, что знаешь. Но, видимо, ошиблась. Как и я. Он развернулся и ушёл, бросив её одну у колонны. Брюнетка тут же подхватила его под руку, и они направились к машине. Сатору даже не обернулся. Наоми смотрела вслед и чувствовала, как внутри всё замерзает. Она понимала. По-своему, это было справедливо. Она предала его — не физически даже, а в чём-то большем. В их молчаливых договорённостях, в доверии, в той незыблемости, которая была между ними всю жизнь. И теперь он платил той же монетой. Но от этого понимания легче не становилось. Больше всего бесило, что она знала: он делает это только из-за неё. Мстит. Пытается сделать больно. И у него получалось. Впрочем, думать об этом было некогда. В среду началась адовa подготовка к выступлению. Наоми играла на скрипке с тех пор, как научилась держать смычок. Это было единственное, что принадлежало только ей — не семье, не фамилии, не планам на будущее. Когда она играла, мир исчезал, оставались только ноты, вибрация струн и чистый, пронзительный звук, льющийся из-под смычка. Предстоящее выступление было важным. Благотворительный вечер в главном зале города, билеты по цене маленькой машины, в первом ряду — сливки общества, включая её родителей и родителей Сатору. Ошибка была немыслима. Она репетировала каждый день, с утра до вечера. Домой приползала только к ночи, когда руки дрожали от усталости, а подушечки пальцев горели огнём от струн. Она играла гаммы, этюды, концерты — снова и снова, доводя каждую ноту до идеала. Учитель был доволен, но Наоми знала: идеала не существует. Можно только приближаться. Пятница стала четвёртым днём её добровольного заточения в музыке. Она сидела в своей комнате, скрипка всё ещё была в руках, ноты разбросаны по полу. За окном давно стемнело. Часы показывали начало одиннадцатого. Наоми отложила инструмент, потянулась, хрустнув затёкшей спиной, и без сил плюхнулась на кровать. Тело гудело, глаза слипались, в голове всё ещё звучали отрывки Баха, которые она разучивала последние три часа. Надо поесть. Надо в душ. Надо… Телефон на тумбочке коротко вибрировал. Наоми лениво потянулась за ним, думая, что это очередное сообщение от Мэй Мэй с предложением "срочно спасаться от скуки". Но это был не Мэй Мэй. Неизвестный номер: Завтра в десять вечера. Я за тобой заеду. Не опаздывай. Наоми уставилась на экран. Сердце пропустило удар. Она знала, кто это. Интуитивно. Хотя номер был не сохранён. Пальцы замерли над клавиатурой. Она: Кто это? Ответ пришёл через несколько секунд. Неизвестный номер: Ты знаешь кто. И не прикидывайся, куколка. Это был Сукуна. Она смотрела на экран, и внутри боролись два совершенно разных чувства. Первое — страх и желание послать его куда подальше. Второе — странное, запретное возбуждение, которое она испытывала каждый раз, думая о нём. Ей нужно было отказаться. Сказать, что она занята, что готовится к выступлению, что между ними ничего не было и не будет. Но перед глазами стояло лицо Сатору, его холодный взгляд, его рука на талии той брюнетки. Она всё равно уже всё сломала. Какая разница, что будет дальше? Она: Зачем? Неизвестный номер: Ты скучаешь. Я знаю. И мне кое-что от тебя нужно. Не бойся, не трахнуть. Пока. Наоми фыркнула, но губы сами собой растянулись в улыбке. Наглый. Невыносимый. Сволочь. Она: И что же? Неизвестный номер: Увидишь. Она: Если это не секс, то что? Неизвестный номер: А ты хочешь секса? Она: Я хочу спать. Неизвестный номер: Тогда спи. Завтра в десять. И надень что-нибудь красивое. Не то платье, в котором была. То я хочу снять. На другое. Она закатила глаза, но улыбка не исчезала. Чёрт бы его побрал. Она: Я подумаю. Неизвестный номер: Подумай. Но я всё равно приеду. Она отложила телефон и уставилась в потолок. Неделя была выматывающей. Музыка, тренировки, бесконечные повторения. Сатору, который демонстративно игнорировал её в академии и не ночевал у них уже несколько дней. Пустота в доме, которая раньше заполнялась шумом и смехом, а теперь давила на уши. Может, это был знак? Может, ей действительно нужно было развеяться? Если это не будет сексом — а он сказал, что не будет, хотя верить Сукуне было последним делом — то почему бы и нет? Хуже уже не будет. Наоми перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра в десять. *** Пятница началась с напряжения, которое можно было резать ножом. Наоми спустилась к завтраку с тяжёлой головой и надеждой, что сегодня Сатору не придёт. Что он будет занят своей новой девушкой, своими делами, своей местью — чем угодно, лишь бы не сидеть напротив неё с этим убийственно спокойным лицом. Но он пришёл. Сидел за кухонной стойкой, пил кофе и листал что-то в телефоне, когда она вошла. Белые волосы растрёпаны, на плечах простая серая толстовка — свой, родной, до боли знакомый. И одновременно чужой. — Доброе утро, — сказал он ровно, даже не поднимая глаз. — Доброе. Она налила себе кофе, стараясь не смотреть в его сторону. Хакай и Юна, слава богу, ещё спали — выходной позволял валяться до обеда, и эта пароча точно не упускала такой возможности. Так что завтрак проходил в гнетущей тишине, нарушаемой только звоном ложек о кружки. В академию они поехали вместе. Как всегда. Потому что так было заведено с детства, и менять это значило признать, что между ними что-то не так. А признавать это не хотелось никому. В машине Наоми смотрела в окно, Сатору — в телефон. Они не проронили ни слова. В академии всё продолжилось. Они сидели за одной партой — как всегда, как все годы. Ровные ряды, строгие парты, преподаватель что-то вещает у доски. Но между ними будто выросла стеклянная стена. Наоми чувствовала каждый его взгляд — короткий, холодный, оценивающий. И сама ловила себя на том, что то и дело косится на него, проверяя, смотрит ли он. Иногда она отвлекалась на другое. Телефон вибрировал в кармане. Сукуна: Скучаешь на уроках? Сукуна: Представляю твоё личико. Такое серьёзное. Сукуна: Надеюсь, ты помнишь, что сегодня в десять. Я не прощаю опозданий. Наоми прятала улыбку, прикрывая рот ладонью, и делала вид, что записывает конспект. Сатору замечал. Сатору всё замечал. К концу третьей пары он наклонился к ней — впервые за день так близко — и тихо спросил: — С кем переписываешься? Она вздрогнула, но взяла себя в руки. — С Мэй Мэй. — Врёшь, — спокойно сказал он. — Мэй Мэй сейчас на практикуме, у неё телефон отключён. Наоми промолчала. Сатору отодвинулся и больше не смотрел на неё до конца занятий. После уроков она ушла сразу, не дожидаясь его. Схватила футляр со скрипкой и почти бегом направилась в музыкальный класс. Здесь был её мир. Здесь не нужно было притворяться. Учитель — пожилой мужчина с седыми висками и вечно усталыми глазами, который когда-то играл в оркестре, а теперь передавал знания следующим поколениям — уже ждал её. — Каприс №24 Паганини, — сказал он без предисловий. — Сегодня работаем над эмоциональной подачей. Техника у тебя есть, теперь нужна душа. Наоми кивнула, подняла скрипку и закрыла глаза. Первые ноты полились сами. Паганини — это не просто музыка. Это крик. Это боль, переплавленная в звук. Это безумие, облечённое в идеальную форму. Она играла, и с каждой нотой из неё выходило всё, что накопилось за эту неделю. Предательство Сатору. Его холодные глаза. Его рука на чужой талии. Пустота в доме, где раньше было тепло. И другое — тёмное, запретное, пульсирующее где-то внизу живота каждый раз, когда она вспоминала розовые волосы и пирсинг на губе. Смычок летал по струнам, пальцы бегали по грифу, звук заполнял комнату, становясь то пронзительно-тонким, то низким, рычащим. Она не играла — она истекала кровью через музыку. Когда последняя нота затихла, в комнате повисла звенящая тишина. Учитель смотрел на неё с каким-то новым выражением. — Вот оно, — сказал он тихо. — То, чего я от тебя добивался годами. Боль. Настоящая боль. Ты наконец-то научилась её вкладывать. Наomi опустила скрипку, тяжело дыша. Пальцы дрожали, на лбу выступила испарина. — Я устала, — выдохнула она. — Иди отдыхай, — кивнул учитель. — Завтра повторим. Но запомни это чувство. Это твой ключ. Домой она приползла почти в девять. Бросила футляр со скрипкой у двери, кое-как доплелась до комнаты и рухнула на кровать. Тело гудело, голова раскалывалась, пальцы горели огнём. В десять. Он приедет в десять. Наоми заставила себя встать, подойти к шкафу и открыть дверцу. Взгляд упал на платья — красивые, элегантные, "подходящие случаю". Она покачала головой и полезла в ящик с повседневной одеждой. Серые широкие спортивные брюки, мягкие, удобные, в которых можно было раствориться. Белый топ — простой, без лишних деталей, открывающий плечи и ключицы. Сверху лёгкая курточка, не слишком тёплая, но для вечернего города в самый раз. Она посмотрела на себя в зеркало. Просто. Удобно. Не для кого-то — для себя. Волосы распустила, только слегка причесала. Макияж — минимум: тушь и блеск для губ. Хватит. Ровно в десять за окном раздался тихий, но настойчивый гул мотора. Наomi выглянула в окно. У ворот, под фонарём, стоял чёрный кабриолет. Двухместный, низкий, агрессивный — такие машины не покупают для комфорта, их покупают для скорости и для того, чтобы на них смотрели. В свете фонаря блеснули розовые волосы. Сукуна сидел за рулём, подняв голову к её окну. Даже отсюда, с третьего этажа, она чувствовала его взгляд. Она быстро накинула куртку, схватила сумку и на цыпочках выскользнула из дома. Родители уже спали, Хакай торчал в своей комнате в наушниках — идеально. Калитка бесшумно открылась и закрылась за её спиной. Сукуна не вышел встречать. Просто кивнул на пассажирское сиденье, когда она приблизилась. — Садись. Наomi открыла дверь, скользнула внутрь. Кожаное сиденье мягко приняло её тело. В салоне пахло бензином, табаком и чем-то ещё — терпким, мужским, его запахом. — Пристегнись, — сказал он, даже не глядя на неё. Машина рванула с места. Они ехали молча. Это было странно — после всего, что между ними было, после той пошлости, которой они обменивались в сообщениях, сейчас в машине висела тишина. Но не напряжённая, а какая-то… уставшая. Будто они оба выдохлись за этот день и не хотели тратить силы на пустые слова. Город проплывал за окном — огни, мосты, высокие здания делового центра, сменяющиеся тихими улочками старых районов. Кабриолет мягко шуршал шинами по асфальту, ветер трепал волосы, и Наоми поймала себя на том, что впервые за долгое время ей… спокойно. — Ты не такая, как я думал, — вдруг сказал Сукуна, не поворачивая головы. — В каком смысле? — Думал, будешь доставать вопросами. Куда едем, зачем, что будем делать. Ныть, что холодно, что музыка громкая. А ты сидишь молча. И не дёргаешься. Наоми усмехнулась. — Просто устала. Весь день играла. — На скрипке? — он бросил быстрый взгляд в её сторону. — Знаю. — Откуда знаешь? — В академии все знают, — пожал плечами Сукуна. — Наоми из семьи такой-то, играет как богиня, выступает на благотворительных вечерах. Идеальная девочка. — Я не идеальная, — тихо сказала она. — Знаю, — он улыбнулся — той самой, тёмной улыбкой. — Я в курсе. Несколько минут они снова ехали молча. Машина вырвалась из города на широкую трассу, и впереди открылось небо — чёрное, бескрайнее, усыпанное звёздами. Зажглись огни ночного города внизу, когда дорога пошла вверх, на холмы. И вдруг Сукуна заговорил. — Ты думаешь, я наркоман, да? — спросил он буднично, как о погоде. Наоми повернула голову. — А разве нет? — Нет, — он покачал головой. — Иногда балуюсь. Для расслабления. Но не сижу на игле, не ломаюсь, не торчу по углам. — Тогда зачем… — она запнулась. — Зачем тебе это? Ну, продавать? Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Власть, куколка. Чистая, простая власть. Знаешь, что происходит с людьми, когда они подсаживаются на хороший товар? Наоми молчала. — Они становятся моими, — продолжил Сукуна. — Не физически, нет. Они становятся зависимыми. Им нужно ещё. Они готовы на всё ради дозы. Деньги, связи, услуги, информация — всё это течёт ко мне. Я даже пальцем шевелить не должен. Они сами приползают. Он говорил это спокойно, без бравады, как констатировал факт. — Моя семья, — добавил он после паузы. — Ты наверняка слышала. Якудза. Не те, что были раньше, с мечами и кодексом чести. Новое поколение. Деньги, схемы, прикрытие. Но суть та же: контроль. Наоми смотрела на него. На его профиль, освещённый огнями приборной панели, на татуировки, выползающие из-под воротника, на спокойные, уверенные руки на руле. Она должна была испугаться. Должна была попросить остановить машину, выйти и бежать без оглядки. Перед ней сидел человек, который строил свою власть на чужих слабостях, на разрушенных жизнях. Но вместо страха она чувствовала что-то другое. Он не врал ей. Не притворялся хорошим. Он показывал себя таким, какой есть — без прикрас, без масок. И в этом была странная, пугающая честность. Головой она понимала: красный флаг. Огромный, полыхающий, опасный. Но сердце… Сердце билось ровно и спокойно. Рядом с ним она не боялась. — Спасибо, — сказала она тихо. Он удивлённо посмотрел на неё. — За что? — Что рассказал. Несколько секунд он просто смотрел на неё, будто видел впервые. Потом снова перевёл взгляд на дорогу. — Ты странная, — сказал он. — Совсем не такая, как все эти куклы в академии. — Ты тоже не подарок, — усмехнулась она. — Я знаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке впервые не было хищности. Только усталость и что-то похожее на… тепло? — Поэтому мы и здесь. Машина остановилась на смотровой площадке на вершине холма. Внизу раскинулся город — море огней, бескрайнее, живое. А над ними — небо, чёрное, глубокое, усыпанное миллионами звёзд. Сукуна заглушил мотор. Тишина накрыла их — только ветер шумел где-то далеко внизу. Они вышли из машины. Облокотились на капот, глядя на город. Наоми чувствовала себя… свободной. Впервые за долгое время. Не идеальной дочерью. Не невестой Сатору. Не скрипачкой, которую все ждут на сцене. Просто собой — девушкой в широких штанах и лёгкой куртке, стоящей ночью на холме рядом с парнем, от которого все её предостерегали. — Красиво, — выдохнула она. — Ага, — отозвался Сукуна. Он достал сигарету, закурил. Ветер подхватил дым, унёс в темноту. — Замёрзнешь, — сказал он, заметив, как она поёжилась. — Нормально. Он снял свою куртку — кожаную, тяжёлую — и накинул ей на плечи. Резко, без нежности, будто делал одолжение. Но внутри куртки было тепло — его тепло. Наomi зарылась носом в воротник, вдохнула его запах. — Спасибо. — Не за что, куколка. Они стояли так, молча, глядя на звёзды. И это молчание было лучше любых слов. Где-то внизу, в городе, остались Сатору с его холодными глазами, слухи, сплетни, подготовка к выступлению, боль, которую она выплакала через скрипку. Здесь, на вершине, ничего этого не было. Только ветер, звёзды и он рядом. — Знаешь, — сказала она тихо. — Я думала, ты позвал меня, чтобы опять… — Чтобы опять трахнуть? — закончил он за неё. — Я же сказал — не сегодня. — А зачем тогда? Сукуна повернулся к ней. В темноте его глаза блестели, отражая огни города. — А просто так, — сказал он. — Захотел показать тебе это. Он обвёл рукой небо, город, бескрайний простор. — Ты всё время в клетке, Наоми. В своей правильной, красивой клетке. Я подумал, может, тебе стоит увидеть, что есть что-то ещё. У неё перехватило дыхание. Он понял. Он, оказывается, всё понял. — Я не знаю, кто ты, — сказала она еле слышно. — И зачем ты это делаешь. — Я и сам не знаю, — честно ответил он. — Но мне с тобой… не скучно. Они снова замолчали. А потом, когда ветер стал совсем холодным, а звёзды начали бледнеть на горизонте, предвещая рассвет, они сели в машину и поехали обратно. По дороге он включил музыку — что-то старое, джазовое, совсем не похожее на то, что она ожидала от него услышать. — Любишь джаз? — удивилась она. — Моя мать любила, — коротко ответил он. И Наоми поняла, что не задаст больше вопросов. Не сегодня. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза и позволила ветру трепать волосы, а музыке — литься в уши. Она чувствовала себя свободной.