Глава 21: Свет после тьмы

Кулак Тары врезался в грудь Сириуса с такой силой, что треск разнёсся по всему залу — будто сломалась не кость, а сама тьма, которая веками держала его на плаву. Сириус отшатнулся, сделал шаг назад, второй, третий — и рухнул на одно колено. Из его груди, из того места, куда пришёлся удар, хлынула не кровь. Хлынула тьма. Густая, чёрная, пульсирующая — она вырывалась из него, как из прорванной плотины, растекаясь по полу чёрной лужей. — Ты... не можешь... — прошептал Сириус, поднимая на неё глаза. В них не было ненависти. Только удивление. И страх. Древний, животный страх, который он, наверное, не чувствовал уже тысячу лет. — Я... бессмертен... — Никто не бессмертен, — сказала Тара. Её голос был спокоен. Устал. И в этом спокойствии было что-то пугающее — потому что оно было окончательным. Она нанесла последний удар. Сириус упал на спину. Тьма вырвалась из него последним, отчаянным всплеском — и замерла. Тело Сириуса, ещё секунду назад такое живое (насколько может быть жива тьма), вдруг обмякло, будто из него вынули стержень. Он лежал на полу, глядя в потолок, и его глаза — те самые чёрные провалы — медленно светлели, превращаясь в обычные, человеческие. Пустые. Мёртвые. А потом по залу пошла волна. Тара почувствовала её раньше, чем увидела. Волна света — не яркого, ослепляющего, а мягкого, тёплого, будто первые лучи солнца после долгой ночи. Она прошла от тела Сириуса во все стороны, заливая зал, стены, потолок. Она коснулась кукол — тех, кто стоял рядами, пустые, с мёртвыми улыбками — и они вздрогнули. Первый звук, который нарушил тишину, был всхлип. Пенни открыла глаза. Настоящие. Живые. В них стояли слёзы — не чёрные, не густые, а обычные, человеческие, солёные. Она моргнула, огляделась, и её губы дрогнули. — Что... что со мной было? — прошептала она. Рядом с ней Спайк зашевелился. Его маленькие ручки дёрнулись, потом сжались в кулачки, и он вдруг заплакал — тоненько, по-детски, взахлёб. Кто-то бросился к нему — кажется, Колетт, которая тоже только что очнулась и ещё не понимала, где находится, но уже бежала утешать. Поко и Эмз очнулись одновременно. Поко схватил Эмз за руку, притянул к себе и замер, не веря, что она теплая. Живая. Настоящая. Эмз плакала — впервые за долгое время, не скрывая, не стыдясь — и Поко плакал вместе с ней, целуя её в макушку, в щёки, в лоб. — Жива... — бормотал он. — Ты жива... — Мы живы, — отвечала Эмз сквозь слёзы. Рико и Пайпер очнулись почти одновременно. Пайпер первым делом схватила зонтик (инстинкт самосохранения никогда не подводил), а потом увидела Рико. Увидела его механические глаза, которые снова светились живым, тёплым светом — не пустым, не мёртвым. — Рико? — прошептала она. — Пайпер... — его голос дрожал, что для робота было почти невозможно. — Я... я помню всё, что говорил. Всё, что заставлял меня говорить. Это был не я... — Я знаю, — Пайпер бросилась к нему, обняла, прижалась к холодному металлу. — Я знаю, это был не ты. Рико обнял её в ответ — осторожно, боясь сломать, сжать слишком сильно. И заплакал. Механическими слезами, которые падали на её волосы и шипели. Фенг и Шелли очнулись почти одновременно. Фенг первым делом вскочил на ноги, принял боевую стойку, а потом увидел Шелли. Живую. Стоящую на коленях, но живую. — Шелли... — он рухнул рядом с ней, схватил за плечи. — Ты как? Ты цела? Ты... — Фенг, — она перебила его, схватив за лицо, заглядывая в глаза. — Я люблю тебя. Он замер. — Что? — Я люблю тебя, — повторила она. — Говорила уже. Но ты не помнишь. Ты был... не собой. А теперь помнишь. Фенг смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы — он не плакал никогда, но сейчас слёзы текли сами, и он не мог их остановить. — Я люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. Они поцеловались, прямо на полу, среди десятков других, которые тоже искали друг друга, обнимались, плакали, смеялись. Драко и Мелоди стояли в стороне. Драко сжимал гитару — инструмент, который теперь был покрыт трещинами, но всё ещё звучал, когда он провёл по струнам. Мелоди стояла рядом, их плечи касались, и они не смотрели друг на друга — просто стояли, чувствуя тепло. Им не нужны были слова. Пока. Леон и Сенди очнулись в разных концах зала. Леон первым делом закричал — громко, отчаянно, на грани истерики. — СЕНДИ! СЕНДИ, ГДЕ ТЫ?! — Я здесь, — голос Сенди раздался слева, и Леон рванул туда, не разбирая дороги. Они столкнулись, чуть не упали, и замерли, глядя друг на друга. Сенди плакал. Леон плакал. И они просто стояли, держась за руки, и не могли вымолвить ни слова. — Я думал, я потерял тебя, — наконец сказал Леон. — А я думал, что потерял себя, — ответил Сенди. — Но ты... ты был там. Ты звал меня. Я слышал. — Я всегда буду звать. Эдгар и Колетт очнулись рядом. Эдгар первым делом схватил Колетт за руку и не выпускал, пока она не зашипела от боли. — Ты делаешь мне больно! — возмутилась она. — Прости, — он ослабил хватку, но не отпустил. — Я думал, что потерял тебя. Я думал, что сказал тебе те ужасные вещи, и ты... — Ты был не собой, — перебила Колетт. — Я знаю. И я всё равно люблю тебя. Даже когда ты — тень. Даже когда ты говоришь гадости. Даже когда... — Колетт, — Эдгар притянул её к себе и поцеловал. Прямо при всех. Прямо посреди хаоса. Колетт пискнула, но не отстранилась. Лола и Грей очнулись под стеной. Лола первой пришла в себя, села, поправила волосы (даже после апокалипсиса — спасибо, привычка) и огляделась. — Грей? — позвала она. — Я здесь, — голос Грея раздался рядом. Она повернулась и увидела его. Живого. Настоящего. С растрёпанными волосами и разбитой губой, но живого. — Ты как? — спросила она. — Жить буду, — он слабо улыбнулся. — А ты? — Я? — Лола выпрямилась, приняв королевскую позу. — Я в порядке. Со мной ничего не случится. — Лола, — Грей взял её за руку. — Ты можешь быть собой. Со мной. Пожалуйста. Она посмотрела на него, и маска на секунду исчезла. В её глазах мелькнула усталость, страх, облегчение. А потом она кивнула и уткнулась носом ему в плечо. — Я испугалась, — призналась она шёпотом. — Очень. — Я знаю, — он обнял её. — Я тоже. 8-бит очнулся последним. Его процессоры перезагружались долго — механическое тело требовало времени, чтобы восстановиться. Он лежал на полу, мигая индикаторами, и не двигался. — 8-бит? — кто-то позвал. Кажется, Пенни. — Система восстанавливается, — ответил он механическим голосом. — Вероятность моего полного функционирования — 87.3%. Я в порядке. — Ты ранен? — Моя рана — программная. Я переустановлюсь. — Дурак, — Пенни рассмеялась сквозь слёзы. — Возможно, — согласился 8-бит. А потом он поднялся. Шатаясь, но поднялся. И встал в строй. --- Но Менди и Честер очнулись не сразу. Они лежали в углу, сплетённые, и не двигались. Честер обнимал Менди, прижимая её к себе, а она уткнулась лицом в его грудь. Казалось, что они спят — так мирно, так спокойно. — Честер? — Менди открыла глаза первой. — М? — он не шевелился. — Ты жив? — Не уверен, — он приоткрыл один глаз. — Проверь. Она провела рукой по его щеке. Тёплый. Живой. Настоящий. — Живой, — выдохнула она. — А ты? — он поднял руку и коснулся её лица. — Живая. — Тогда, — Честер сел, притягивая её к себе, — у нас есть время на поцелуй? — У нас есть вечность, — ответила Менди. Они поцеловались. Долго. Нежно. И вокруг них снова был хаос — крики, слёзы, объятия, смех. Но для них существовал только этот момент. — Менди, — сказал Честер, отстраняясь. — Я помню всё, что говорил тебе. Когда был тенью. — Я тоже, — она посмотрела на него с ужасом. — Ты говорил ужасные вещи. — Я знаю, — он прижал её к себе. — Это был не я. — Я знаю, — повторила она. — Поэтому я не ушла. Честер усмехнулся. — Ты бы и не ушла. Ты слишком упрямая. — А ты слишком громкий. — Это любовь. — Это катастрофа. — Наша катастрофа, — он поцеловал её в лоб. — Идеальный беспорядок. Менди улыбнулась. Впервые за долгое время — светло, свободно, без страха. Вокруг них зал наполнялся жизнью. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то искал своих и не находил — и тогда начинал искать снова. Тара стояла в центре, наблюдая, и её тени, уже спокойные, послушные, клубились вокруг ног. Она победила. Но она не чувствовала радости. --- Сириус не был мёртв. Тара поняла это, когда обернулась к тому месту, где упало его тело. Там была только лужа тьмы — чёрная, вязкая, она пузырилась и медленно впитывалась в пол. Но самого тела не было. — Нет... — прошептала Тара. Она метнулась к тому месту, упала на колени, запустила руки в тьму — пусто. Только холод. Только остаточная магия, которая уже уходила, растворялась, исчезала. — Сириус! — крикнула она в пустоту. — ВЕРНИСЬ! ТРУС! Никто не ответил. Но Тара знала. Знала, что он жив. Чувствовала — где-то глубоко, на грани сознания, там, где тени соприкасаются с тенями. Он был слаб. Был ранен. Был напуган. Но он был жив. Она поднялась, вытирая чёрную слизь с рук. Её лицо было мрачным, но спокойным. Она знала, что это не конец. Что когда-нибудь он вернётся. Более сильный. Более злой. И тогда ей снова придётся сражаться. Но не сегодня. Сегодня можно было выдохнуть. Обнять брата. Увидеть улыбки друзей. Услышать смех Честера, который уже требовал от Менди приготовить ему самый большой коктейль "прямо сейчас, потому что я заслужил, я между прочим был тенью, это очень утомительно". — Идиот, — ответила Менди. — Твой идиот, — ответил Честер, обнимая её со спины. Тара смотрела на них. На Леона и Сенди, которые сидели на полу, положив головы друг другу на плечи. На Эдгара и Колетт, которая уже что-то записывала в свой новый блокнот — кажется, хронику их спасения. На Лолу и Грея, обсуждающих, кто снимет фильм об этих событиях (Лола, конечно, настаивала на себе). На Драко, который тихо перебирал струны, и Мелоди, которая слушала, закрыв глаза. Все были живы. Все были здесь. — Тара, — раздался голос Сенди. Он подошёл к ней, взял за руку. — Ты в порядке? — Да, — она посмотрела на него. — А ты? — Я в порядке, — он улыбнулся — устало, но искренне. — Спасибо тебе. За то, что не сдалась. — Я никогда не сдамся, — ответила Тара. — Никогда. Она посмотрела на дверь — туда, где исчез Сириус. Тьма за ней уже рассеялась, и в проёме виднелось небо. Серое, усталое, но живое. Небо, которое не видело солнца уже много дней. Но оно увидит. Скоро. Сириус сбежал. Раненый, слабый, напуганный — он сбежал. Но он вернётся. Тара знала это. Но сегодня — не сегодня. Сегодня можно было просто быть живыми. — Пошли, — сказал Честер, выходя из зала и таща Менди за руку. — У нас закусочная в ужасном состоянии. Нужно наводить порядок. — Мой любимый приказ, — улыбнулась Менди. — А я думал, твой любимый приказ — это "ложись, я сам". — Честер! — Что? Это была шутка! Ну, почти. Они вышли на свет. За ними потянулись остальные. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то просто шёл молча, держась за руки. А в глубине подвала, в луже тьмы, что медленно впитывалась в пол, шевельнулось что-то. Тень, тоньше волоска, скользнула в трещину в стене и исчезла. Конец.