Глава 2 - Инородное тело

[СТОЛОВАЯ БАЗЫ «ЭШФОРД»]

Марк Рагнер застыл. Вилка замерла в сантиметре от губ, а на лице медленно проступала бледность. Он бросил быстрый взгляд на доктора Миллера, надеясь на тень иронии, но хирург лишь выразительно, почти издевательски, постучал пальцем по циферблату своих наручных часов. Время пошло. — Чёрт… — выдохнул Марк сквозь зубы. Он резко отодвинул тарелку, аппетит испарился. Ругаясь под нос, Марк поднялся, нервно отдергивая халат. Ему нужно было найти четырёх самоубийц в группу сопровождения за несколько часов. Он окинул зал цепким взглядом, мгновенно оценивая «контингент». В этом был весь Марк: даже в состоянии паники его мозг работал как калькулятор. Рагнер направился к группе связистов у выхода. Его походка изменилась — исчезла высокомерная жёсткость, появилась расслабленная, почти дружеская вальяжность. На ходу достал из кармана пачку дорогих сигарет, невзначай демонстрируя её одному из сержантов. Марк был чертовски умен: он знал, что на этой базе дефицитнее антибиотиков — только хороший табак и чувство собственной важности. И он собирался продать и то, и другое. Чем ближе девушка подходила к углу 141-й, тем тише становилось вокруг. Там было свободнее. Три пустых стола между ними и остальным залом. Элеонора крепче сжала планшет. Пальцы едва заметно дрожали. Она остановилась в трёх шагах от их стола. Никто не поднял головы. Это был один из их любимых приёмов — стереть человека из поля зрения, пока он сам не начнёт сомневаться в собственном существовании. Капитан Прайс медленно размешивал чай. Ложка тихо ударялась о стенки кружки. Дзинь… дзинь… Ритм неприятно резал слух. Газ смотрел в тарелку с таким вниманием, словно изучал схему минного поля. Соуп и Руди переговаривались едва слышным шёпотом, но когда тень Элеоноры легла на стол, разговор лениво стих. Гоуст сидел на краю. — Что, у Миллера закончились аргументы, раз он прислал нам девочку-ассистента? — Соуп даже не поднял глаз от тарелки. Его шотландский акцент прорезал тишину. Алехандро Варгас откинулся на спинку скамьи, скрестив руки на груди. Он окинул Элеонору ленивым, оценивающим взглядом, в котором читалось явное недоверие. — Говорите, — коротко отрезал Прайс. Элеонора остановилась в полутора метрах от стола, держа планшет перед собой как щит. — Добрый вечер. Элеонора Эванс, интерн. Доктор Миллер отправил меня закрыть вашу медицинскую ведомость. После отстранения предыдущего врача у вас остались неподписанные отчёты и протоколы. Тишина за столом стала физически ощутимой. Газ медленно отложил приборы. Металл тихо звякнул о керамику — звук в воцарившейся тишине показался оглушительным. — Мы в курсе, — отозвался Газ. Его тон был обманчиво спокойным. — Мне нужно зафиксировать ваше состояние, — Элеонора перевела взгляд на Роуча, который сидел показательно прямо, лишь бинт выдавал ситуацию бойца. — В частности, рану сержанта Роуча. Хотя бы формальная отметка для штаба. Роуч не ответил. Он лишь едва заметно отвёл взгляд и инстинктивно прикрыл повязку на предплечье здоровой рукой, словно защищая рану от удара. — Нет, — раздался низкий, глухой голос из-под маски Гоуста. Элеонора на секунду запнулась. — Простите? — Нет, — повторил лейтенант. Он не шевелился, но пустые глазницы маски-черепа теперь смотрели прямо на неё, и Элеоноре показалось, что температура в помещении упала на несколько градусов. Прайс медленно, с расстановкой поставил кружку на стол. — Мы не будем проходить осмотры и подписывать документы у нового персонала, Эванс. Пока что. Элеонора сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она понимала: если сейчас она просто развернётся и уйдёт, Миллер её уничтожит. — Послушайте, я понимаю... смена ведущего хирурга в таких обстоятельствах — это тяжело. Но устав требует отчётности. Я не претендую на полноценный осмотр. Только визуальная оценка и запись с ваших слов. Пять минут, и я исчезну. — Мы сказали — нет, — отрезал Соуп. В его голосе прорезалась та самая жесткость, с которой отдают приказы под огнём. Пальцы Элеоноры до белых костяшек впились в края планшета. — Если ведомость останется пустой, Миллер не станет ждать. Он поднимет вопрос перед командованием базы. И тогда к вам придёт не интерн, а военная полиция. Прайс посмотрел на неё. В его взгляде не было злости — только тяжёлое, бездонное спокойствие человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться бюрократии. — Пусть приходит, — тихо произнёс он. Элеонора замерла. В воздухе пахло старым кофе и угрозой. — Вы... вы действительно хотите, чтобы я так и передала доктору Миллеру? Прямым текстом? — Именно так и передай, — Прайс чуть наклонил голову, давая понять, что аудиенция закончена. — Но это усложнит положение всей группе, — она сделала последнюю попытку, почти шёпотом. — Всем нам. Гоуст, даже не повернув головы, бросил короткое: — Уже усложнило. Прайс коротким, властным жестом указал в сторону выхода. — Можешь идти, Эванс. Элеонора стояла ещё секунду, чувствуя, как жар приливает к щекам. Семь пар глаз смотрели на неё спокойно и совершенно непроницаемо. Ни злости, ни раздражения — просто глухая стена, через которую не пробивались ни устав, ни логика, ни её старательно сдержанный тон. Она коротко кивнула, больше самой себе, чем им. — Поняла. Развернулась и пошла обратно через столовую. Каждый шаг отдавался в ушах громче, чем должен был. Гул голосов вокруг постепенно вернулся, но ей казалось, что все смотрят только на неё. Планшет в руках внезапно стал тяжёлым и бесполезным. Когда она отходила, за спиной едва слышно прозвучало: — Pobre chica… La mandaron al matadero sin decirle nada. Руди чуть качнул головой. Больше никто ничего не сказал. Элеонора возвращалась к своему столу медленно, стараясь идти ровно, хотя ноги почему-то казались чужими. Гул столовой постепенно обволакивал её снова — звон приборов, обрывки разговоров, чей-то смех у раздачи, — но всё это доходило до неё как через толстое стекло. Миллер сидел за дальним столом старшего медперсонала. Когда она проходила мимо, он медленно поднял взгляд от своего планшета и мазнул по ней коротким, цепким взглядом. Ни вопроса, ни удивления — просто пометка. «Ну что, Эванс?» — говорил этот взгляд, и Элеонора почему-то остановилась сама, без приглашения. — Категорический отказ, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Они не работают с новым персоналом. Точка. — Разумеется, — Миллер не отрывался от планшета, словно её слова были чем-то само собой разумеющимся, не стоящим даже короткой паузы. — Я бы удивился, если бы вышло иначе с первой попытки. Он сделал короткую запись, и только потом, наконец, поднял на неё глаза — медленно, как будто оценивая, сколько в ней ещё осталось. — У вас осталось меньше двенадцати часов. В четыре утра у них брифинг. В пять тридцать — погрузка. Если к шести ноль-ноль на моём столе не будет подписей, я подпишу ваш перевод на хозсклад. Он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем во всех словах вместе. — Свободны. Элеонора развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как теплеют щёки — не от стыда, а от того особого жара, который приходит, когда злость и страх смешиваются в равных пропорциях. Её рагу так и осталось почти нетронутым; кто-то из санитаров позже просто выбросит его в бак, даже не заметив, что тарелка была полной.

[КОРИДОР МЕДБЛОКА]

По расписанию у неё через двадцать минут была перевязка в общем блоке — рядовой с ожогом предплечья. Она пошла туда раньше, чем нужно, просто чтобы не сидеть в столовой, не чувствовать на себе ничьих взглядов и не слышать, как где-то за спиной обсуждают «ту самую новенькую, которую только что отшили сто сорок первая». Перевязка прошла механически. Руки делали привычное — разворачивали бинт, оценивали края раны, накладывали повязку заново, — а голова крутила одно и то же, по кругу, как испорченная пластинка: «Они даже не дали договорить. Просто „нет“ и „иди“». Она злилась не столько на 141-ю, сколько на себя — за то, что не нашла нужных слов, за то, что позволила себя так легко отшить, словно она и правда была никем. Тальк неприятно сушил кожу, а запах хлорки застрял где-то в носоглотке, как привкус, который невозможно прокашлять. Закончив, Элеонора вышла в пустой коридор, на ходу стягивая перчатки. Резинка щёлкнула по запястью — тупая, мимолетная боль, которая на секунду отвлекла от всего остального. Коридор в это время был почти безлюдным — ддлинный пролёт из бетона и тусклого света, где звук разносился особенно далеко. Она увидела их у самого выхода. Роуч и Газ. Шли медленно, и сразу стало понятно, почему: Роуч шёл плохо. Плечо перекошено, рука прижата к ребрам слишком плотно, как будто он боялся, что она отвалится при резком движении. В пустом коридоре звук их ботинок — ровный шаг Газа и сбитое, неровное шарканье Роуча — казался слишком громким, отражался от стен и потолка. Элеонора прибавила шагу, опустив голову. Она вообще не должна была на них смотреть — после того, что произошло в столовой, меньше всего ей хотелось новой встречи. Но в свете люминесцентных ламп что-то неестественно блеснуло. Прямо над краем бинта Роуча, на тыльной стороне кисти. Она знала этот блеск. Видела его десятки раз за время практики. Когда кожа натягивается до предела, превращаясь в глянцевую плёнку, это значит, что внутри всё распирает от отёка. Сосуды встали. Ещё немного — и начнётся настоящая проблема, не та, что можно решить подписью в ведомости. Несколько секунд она боролась сама с собой — пройти мимо было бы проще, безопаснее, и, наверное, именно этого от неё все и ждали. Но ноги сами замедлили шаг. — Сержант. Они остановились. Газ обернулся нехотя, через плечо, как человек, которого отвлекли от важного разговора. В его взгляде не было враждебности — только глухое, усталое раздражение. — Эванс, — сказал он. — Мы закончили в столовой. Идите к Миллеру. Элеонора подошла ближе, не обращая внимания на тон. Сейчас она смотрела только на кисть Роуча — пальцы багровые, почти неподвижные, кожа блестит сильнее, чем секунду назад. — Зайдите в перевязочную, — сказала она. Голос вышел тихим от усталости, без всякой настойчивости. — Две минуты. Я просто переложу бинт. Газ коротко мотнул головой. — Мы уже все сказали. — У него перетянут отток, — Элеонора даже не подняла глаз на Газа. Ей было слишком тошно сейчас, чтобы вступать в очередной конфликт — она просто говорила, как есть. — Кожа уже блестит. Ещё пара часов, и кисть онемеет. Потом — некроз тканей, и тогда уже без врачей не разберутся. Газ промолчал, но Роуч едва заметно переступил с ноги на ногу, и в этом движении было больше, чем в любых словах. — В аптечках только марля, — она засунула руку в карман халата, пальцы наткнулись на знакомую упаковку. — Будете отдирать её на сухую — вскроете рану заново, и тогда точно придётся идти в перевязочную, хотите вы этого или нет. Она достала плоский пакет. Мутный пластик, стерильная упаковка, без лишних надписей. — Здесь ферментативные салфетки. Они растворят корку, не повредив ткань. И эластичный фиксатор — затянете аккуратно, не туго. Элеонора просто держала пакет на весу, протянув руку чуть вперёд. Ей хотелось, чтобы они его забрали и просто исчезли, чтобы она могла наконец дойти до своей кровати и закрыть глаза хотя бы на час. Роуч медленно, преодолевая сопротивление отёкших тканей, поднял левую руку. Пальцы разгибались с трудом, как будто принадлежали кому-то другому. Пластик хрустнул под его ладонью. — Перевяжите сами, в казарме, — добавила она, уже отступая на шаг назад. — Мне записи не нужны. Просто... сделайте это, ладно? Ни «спасибо», ни кивка — только короткий обмен взглядами между Роучем и Газом, который Элеонора не успела расшифровать. Роуч спрятал пакет под куртку. Газ дёрнул плечом и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Они ушли, и звук их шагов быстро растворился где-то за поворотом. Элеонора осталась стоять в пустом коридоре одна. Она посмотрела на свои ладони — пустые. Планшета не было. Она вспомнила: оставила его в процедурной, на каталке, рядом с грязными бинтами, когда доставала пакет с салфетками. Толку от него всё равно не было. Миллер хотел подписи, а она дала им салфетки. Пакет они взяли, но легче от этого не стало — наоборот, появилось странное, неприятное ощущение, что она потратила последний рабочий ресурс на людей, которые через несколько часов всё равно улетят, так и не вспомнив её имени.

[СТОЛОВАЯ БАЗЫ «ЭШФОРД». 20:40]

К вечеру столовая опустела почти полностью. Раздача уже закрывалась, и в воздухе висел тяжёлый запах застарелого жира, смешанный с резким душком хлорки, которой санитары заливали столы перед закрытием смены. Элеонора пришла последней, почти по инерции — организм требовал калорий, хотя желудок явно был с этим не согласен. Она бросила поднос с серой массой макарон на пластиковую столешницу. Металл звякнул, и звук отозвался тупой, противной болью где-то в висках. Марк Рагнер сидел напротив, на том же месте, где они сидели утром — как будто весь день прошёл по кругу и вернулся в исходную точку. Перед ним стоял безупречно пустой поднос, ни крошки. Он медленно чистил яблоко складным ножом, снимая кожуру одной длинной спиралью — с тем же спокойствием, с каким делал всё остальное. — Вид у тебя, Эванс, как у препарата, залежавшегося в формалине, — бросил он, не поднимая глаз от яблока. — Заткнись, Марк. — Судя по тому, что планшет лежит экраном вниз, — он наконец посмотрел на неё, и в его светлых глазах блеснуло холодное, почти весёлое торжество, — наш «спецназ» прописал тебе курс игнорирования. Сколько секунд заняло твоё изгнание из их сектора? — Пять минут, — она опустилась на скамью напротив, чувствуя, как усталость наконец долетает до неё всей тяжестью сразу. — Капитан сказал, что они не будут ничего подписывать у нового персонала. Даже смотреть не стали. Марк коротко и сухо хмыкнул, отрезая ровную дольку яблока. — Естественная реакция организма на инородное тело, — произнёс он почти лекторским тоном. — Ты реально думала, что они пустят тебя в свой анамнез после того, как их предыдущий врач внезапно «выбыл из строя»? На их месте я бы тоже никого не пускал. Элеонора молча ковырнула вилкой еду, не собираясь её есть. Макароны на ощупь напоминали что-то холодное и неживое, и от одной мысли о том, чтобы это проглотить, к горлу подкатывала тошнота. — Пока ты упражнялась в дипломатии, — продолжил Марк, кивнув на свой блокнот, лежащий рядом, — я закрыл вопрос с сопровождением. Четыре единицы из охраны периметра. Список уже у Миллера. Завтра в шесть утра я выезжаю в Грейт-Чарт. Настоящая полевая практика, Элли. Буду шить живое мясо, пока ты тут дышишь антисептиком и пересчитываешь бинты. — Миллер сказал, что спишет меня на инвентаризацию склада, если я не закрою ведомость, — глухо произнесла она, не глядя на него. — Логично, — Марк пожал плечами с таким видом, будто это было самой естественной вещью на свете, и отправил дольку яблока в рот. — Хирург, который не может купировать отказ пациента в зародыше, в поле бесполезен. В хозчасти ты хотя бы никому не причинишь вреда — будешь пересчитывать списанные простыни. Чистая работа. Он встал, аккуратно сложив нож и убрав его в карман. — Дам тебе совет, коллега, — он на секунду задержался, глядя на неё сверху вниз, и в его тоне, против обычного, не было откровенной издёвки. — Пока ты смотришь на них как на героев из новостей, они смотрят на тебя как на досадную помеху в белом халате. Перестань просить. В этой дыре уважают только тех, кто умеет не вздрагивать от их рычания. Марк похлопал её по плечу — жест вышел скорее покровительственным, чем дружеским, но в нём не было злобы. — Увидимся на дежурстве. Если, конечно, ты не сгниешь на складе продовольственных запасов раньше, чем я вернусь из Грейт-Чарт. Он ушёл, не оборачиваясь, оставив её одну с остывающим рагу и тяжёлой тишиной пустеющей столовой. Тошнота была уже не психологической, а вполне физической. Ей нужно было либо сдаться, либо сделать то, что Марк назвал хирургией без анестезии — то есть вернуться к 141-й, но в этот раз по-другому. Она посмотрела на часы. До шести утра оставалось меньше десяти часов. И где-то там, в штабном отсеке, должен был произойти её последний раунд.

[КОРИДОР ШТАБНОГО БЛОКА. 04:15]

База в этот час пахла сырым бетоном и перегретыми серверами — особый, ни на что не похожий запах раннего утра, когда большая часть базы ещё спит, а та малая часть, что не спит, делает это молча. Элеонора ждала у поворота уже почти десять минут, чувствуя, как холод медленно пробирается под халат, забираясь под воротник и в рукава. Она знала, что дежурный медик, приставленный к 141-й на ночь, ретировался ещё час назад — никто не хотел находиться рядом с Гоустом в предрассветные часы, когда тишина в коридоре становилась почти осязаемой, почти живой. Часы на стене показывали 04:17. Чуть больше часа до погрузки. Меньше двух — до момента, когда Миллер, не моргнув, поставит подпись на её переводе, и всё это — пять лет учёбы, два года резидентуры, и шесть недель, которые должны были стать точкой входа в настоящую хирургию, — обернётся складом ГСМ и списком инвентаря. Она прокручивала в голове, что скажет, уже, наверное, в десятый раз. Слова складывались легко, пока она была одна — спокойные, взвешенные, без той робости, что подвела её в столовой. Но сейчас, стоя в полумраке коридора, она с пугающей ясностью понимала: всё это может развалиться в первую же секунду, как только Прайс просто посмотрит на неё. Дверь штаба лязгнула. Тяжёлые, размеренные шаги — единственный звук во всём коридоре. Прайс шёл один. Он на ходу поправлял панаму, зажав в зубах незажжённую сигару. В синеватом свете аварийных ламп его лицо казалось высеченным из камня — глубокие тени в складках кожи, воспалённые от бессонницы глаза, и во всём его облике читалась усталость человека, который не спал по-настоящему уже очень давно. Элеонора сделала шаг из тени, преграждая ему путь. Прайс замер. Руки у неё были ледяные, хотя в коридоре было совсем не холодно — просто кровь, казалось, отступила от пальцев куда-то глубже. Голос, который она пыталась сделать твёрдым, уверенным, таким, каким репетировала про себя всю ночь, вышел тише, чем она планировала, почти на полтона ниже. — Доброе утро, сэр.