Часть 1

У меня уже развилась патологическая привычка садиться за последнюю парту в классе у двери. Наверное, это от того, что я люблю просматривать всё вокруг происходящее и при этом самому не чувствовать чьего-то присутствия позади. Неприятное это ощущение – затылком видеть чужой взгляд и при этом и не обернешься беспричинно, за дурачка примут. Хотя, если отбросить все предрассудки и сугубо субъективное понятие чувства собственного достоинства, я был, наверное, едва ли не единственным нормальным здесь учеником. Если в этом классе все еще имел место быть концепт нормальности. За окном темно, хотя сейчас и утро. Раннее, наверное, не позже девяти часов утра. А горизонт уже заволокли мягким, серо-лазурным цветом сумерки, чем-то напоминающие дешевую картонную вырезку, заменяющую настоящее небо и покрытую неумелыми гуашевыми мазками нерадивого ребенка, впервые взявшего в руки кисть. Дождь, начавшийся несколько лет тому назад, лениво окроплял серый асфальт с отсутствующими пятнышками фантомных луж. Вчера у меня, кажется, был день рождения. Сколько мне исполнилось? Не помню. Да и не важно это. Я уже давно потерял счет и цену времени. Учитель у доски тщетно пытается разжевать тему незадачливым ученикам. Оптимистично подходящее слово "разжевать" - мужчине уже давно оторвало всю нижнюю челюсть в той небезызвестной аварии, когда школьный автобус буквально разнесло на куски у подножия горы. Я не сдержал какой-то совершенно идиотской улыбки, диву дивясь тому, что у меня и по сей день сохранилось довольно-таки идиотское чувство юмора. Вот и сейчас он что-то увлеченно и будто осознанно мычал, тыкая пальцем в пыльное покрытие доски и еще больше размазывая кровь по ее многострадальной грифельной поверхности. И дети записывали, кивали, поворачивались друг к другу, отчаянно копируя поведение настоящих школьников в классе.. Правильно говорят - мертвец мертвеца без слов понимает. Я давно занялся изучением этого Места. Пытался понять, почему дождь, что беспрерывно идет днями, месяцами, годами, не оставляет ничего от подтверждения своего присутствия на асфальте. Не было ни луж, ни крохотных пятнышек от капель, темно-серыми веснушками покрывавших его серую поверхность. Всё это напоминало просто одну большую бутафорию. Казалось, что этот самый дождь – не более, чем проекция, спецэффект, добавленный прямо на площадке во избежание чересчур большого количества возни при финальной редактуре фильма. Сволочи, они сумели извернуться и даже звуковое сопровождение добавили. Любимый всеми, заглушающий все остальные звуки ударами капель о поверхности земли и оставляющий на сердце мягкую, успокаивающую пелену умиротворения, перезвон дождя. Вот только достигали бы эти капли поверхности для начала. Я сразу понял, что меня не отпустят. Не отпустят, и всё, никаких тебе планов побега или сакрального желания встать, и, гордо выпятив грудь колесом, напролом танковать свой путь к свободе. Будто изначальная прошивка в мозгу, чужой голос, безэмоционально сообщающий, что обратной дороги нет. Знаете, как инстинктивное желание и осознание того, что нужно жить, дышать, моргать. Так и я знал, что я здесь навсегда. Мысли о том, что это ад, я отмел с самого начала. Нет, не из-за отсутствия громоздких котлов с мирно варящимися в нем грешниками и так любимыми христианским медиа чертями с каноничными козлиными копытцами и трезубцами наперевес, которыми те, хихикая, и должны были колоть тех самых грешников, отбывающих свое вечное наказание за сворованный когда-то при жизни кошелек. Скорее, потому, что мне не было больно. Я не страдал, и всё тут. Ходил в школу, ел, мылся, даже изредка ездил в метро, когда совсем нечем было заняться. Доезжал до финальной остановки ветки, выходил, курил, заходил обратно в вагон и ехал домой. Это было слишком хорошо для ада. Я иногда даже чувствовал себя счастливым, испытывая наслаждение жизнью скота, растущего лишь для единой цели – попасть на убой. Протяжный гул. Метро наконец тронулось с места. И хорошо, я уже думал выйти и попробовать закурить сигарету, игнорируя закон подлости. Ну, как всегда – как только от скуки ожидания зажжешь душистую папироску, из-за угла, бедно освещая успевшую погрузиться во мрак остановку своими старыми фарами, выедет твоя маршрутка. Я крепко ухватываюсь за поручень, от непривычно резкого толчка едва не заваливаясь на какую-то старушку, тесно прижавшую руку к правой части лица. Не удостоив мою скромную персону взглядом затянутых бельмом глаз в ответ на подобную неловкость, она принимается что-то быстро, тихонько бормотать, едва шевеля серыми сухими губами. Тусклый желтоватый свет пыльных ламп вагона гулял по бледному, покрытому синюшными пятнами лицу старухи, принявшейся быстро креститься справа налево, содрогаясь всем телом. От каждого, чересчур крутого поворота состава, на пол густо падали капли безобразно темной, начавшей тухнуть крови, просачиваясь сквозь пальцы прижатой к лицу руки бабушки. Я недовольно хмыкаю, кривя рот в недружелюбной гримасе и презрительно отворачиваюсь. Не позорь бога, старая, не крестись справа налево, и хватит уже корчить из себя тварь дрожащую. Мертвецы должны креститься слева направо, третий раз тебя здесь вижу, а всё никак не запомнишь. В который раз просыпаюсь посреди ночи. Не выспаться, ни заснуть обратно после столь наглого подъема посреди единственной сладкой отдушины от сдавливающей лёгкие рутины этого мира, ласково названной сном. Дара сновидений я был лишен еще задолго до попадания в этот колодец из спирали постоянного повторения одного и того же сценария изо дня в день, но даже без настолько яростно желанного куска человеческой сущности, позволяющий окунуться в реальность сюрреализма из непредсказуемого коктейля мыслей и образов, сон казался будто бы вырванным из счастливой утопии чужой реальности наслаждением, не вписывающимся в этот мир. И этого наслаждения я из раза в раз лишался, с апатией сонного сознания наблюдая за кошкой с человеческими глазами, беззвучно наблюдающей за мной из-за узкого проёма приоткрытой двери, кажущейся расплывчатым силуэтом на фоне коридора с болезненно ослепительно-ярким холодным белым светом. Я никогда не оставляю свет включенным на ночь. Я раздраженно переворачиваюсь на другой бок, натянув одеяло до ушей и плотно сомкнув веки в надежде на получение такого вожделенного билета в царство Морфея. «Хочется пялиться – пялься, мне-то какая разница, я здесь не в гляделки играть буду.» - с бурлящим в крови и мешающим сосредоточиться на процессе засыпания негодованием подумал я, безуспешно крепче жмурясь во избежание проникновения мерзопакостного света сквозь полупрозрачные веки глаз. Следуя когда-то при жизни прочитанной методике здорового сна, я постепенно успокоился, следя за интервалом вдоха и выдоха, медленно и размеренно пропуская прохладный ночной воздух сквозь нос и чувствуя, как постепенно расслабляется моё тело, напитываясь невесомостью и теряя всю существенную телесную тяжесть, трепетно позволяя сознанию облачаться в нежную, практически эфирную завесу тьмы. Клик. Такой, кажется, слабый звук выключения света ударил по ушам, словно выстрел из дробовика, резко вырвав погруженный в покой рассудок из вуали сна и заставив меня дернуться, как от удара током. Снова клик. Свет монотонно, с ровной периодичностью включался и выключался, а тень по-прежнему сидевшей в проёме кошки в размеренном ритме то появлялась на стене напротив, то растворялась вместе с темнотой комнаты. Трясущийся от злости, я резким рывком перевернулся, выхватив из-под кровати пропитанный болотной грязью домашний тапок и яростно метнул им в кошку, попав любительнице помигать светом ровно в голову. Кошка шире распахнула глаза, и без того смотрящиеся нелепыми белыми пятнами на широкой пушистой в полоску морде, и, издав звук, похожий на бормотание и пляманье старика без зубов, убежала в другую комнату, не переставая бормотать себе что-то под нос. Жаль как-то даже ее, она всегда называла мои глаза очень выразительными. Когда-то я встретил другого человека. Честно говоря, я никогда и не ожидал увидеть здесь не просто эфирные отголоски моего искреннего, и такого предательского желания наткнуться на живого человкообразного, со своей волей и мыслями, в ответ на которое это место, с присущей ему ленивой старательностью растолстевшего кота в хлеву, иногда могло выдавать нечто, лишь отдаленно напоминающее человека, с лицом без глаз и носа. Точнее, глаза были, или были лишь претензии на них – издалека и не скажешь, что что-то не так, как на картинах, собранных из сотни тысяч точек разного оттенка и цвета, лишь с расстояния в несколько метров формирующих лица или пейзажи. Но вот стоит тебе сделать пару теоретических шагов по направлению к оной – как образы расплываются, меняются, теряя любую возможность разглядеть в них хоть что-то, кроме мириад разноцветных пятен. Но мне не слишком интересен мир художественного искусства, как и нет желания сидеть здесь и с умным размышлять о гениальности подобных холстов, лишь ради того, чтобы произвести впечатление высокодуховного и тончайшей душевной организации просветленного. Этот же мир, будто имея недостаточное количество примеров для подражания и визуализации человека, неловко рисовало несоизмеримо чудаковатые облики существ, зачастую почти что оскорбительно похожих на меня. Безглазых, а то и с огромными немигающими глазами, косых, с собачьим ртом до ушей, с непропорционально длинными, или, наоборот, короткими руками, что делало их похожими либо на горилл-левиафанов, либо на экспонат ныне почивших бродячих цирков уродов. Даже походка существ лишь косвенно напоминала человеческую – будто кто-то, ни разу в жизни не столкнувшийся с живым человеком, не слишком успешно пытался имитировать его ходьбу, размашистыми и неустойчивыми шагами заводной куклы, при этом размахивая руками, как на параде, мороча мне голову своими бесконечными кругами по лестничной клетке дома. А топали они как, жуть. Раз за разом, – топ, топ, топ, топ, топ. Я сначала злился, сначала затыкал уши самодельными тканевыми берушами, безуспешно рявкал на этих созданий из-за приоткрытой входной двери. Ведь в этом Месте нет, и, подозреваю, никогда не было четкого разделения на день и ночь, и, во избежание переутомления и надоедливых мушек в глазах, я со временем неохотно выработал очень планомерную установку, при которой спал и бодрствовал определенное количество времени, словно утенок, верно следующий привычному уставу прежней жизни, за которую я цеплялся день за днем (иронично) всё неистовее. А лишние шумы, кошки с человеческими глазами, приглушенное рычание собаки в сливе ванны, грохот бутылок на кухне лишь подрывали мой просчитанной до часов и минут сон, подрывали то единственное, чем я мог наслаждаться в полном умиротворении и спокойствии. Но, постепенно я научился использовать этот топот в свою пользу, ведь благодаря ритмичности то удаляющихся, то приближающихся шагов я смог с пугающей точностью считать наматываемые ими же круги, и засыпать на пятый. Первый круг, я лежу с плотно сомкнутыми веками, стараясь тщательно контролировать количество вдыхаемого и выдыхаемого воздуха. Второй круг, тело расслабляется, вытягиваясь на отвратительно твердой кровати. Третий круг, я постепенно теряю возможность формулировать мысли, выливающиеся в сплошной, бессвязный поток немого бреда. Четвертый круг, невесомой легкостью пропитывается каждая клеточка организма, а шаги уже кажутся лишь слабым отголоском далекого эха. Пятый круг, Нет. Человек, которого я встретил, не был даже косвенно похож ни на одного на мною перечисленных детищ Места. Невысокого роста сутулый парень, с немного засаленными на висках волосами и отталкивающе бегающими глазками, между которыми залегла не слишком симпатичного вида морщина, что не мог перестать периодически приниматься заламывать пальцы на руках – настоящая концентрация архетипа людей, над которыми так любят издеваться в школе, разве что он не был даже и близко толстым, скорее наоборот, пугающе отощевшим. Наверное, раньше я не рискнул бы и дороги к ближайшей остановке метро спросить у подобного вида человека, настолько он был непривлекательным, сочетая в себе самые неблагородные качества одновременно школьного ботаника, зауськивающего перед боссом помощника и наименее адекватного представителя местной городской секты. Но он заговорил. -- Мне тоже понравился мультфильм Властелина Колец. Гимли, правда, высоковат для своего прототипа, но все равно, как сейчас помню, включаю я в детстве утром телевизор.. – негромко щебетал Остин, сидя на, почему-то, самом краю пропитанной липкой черной слизью лавочке, из-под которой, не замолкая о чем-то своем, то и дело принимались возмущенно постукивать по асфальту чьи-то оторванные пальцы. Я слушал лишь вполуха, в одночасье думая о своем собственном детстве и иногда беззлобно давя пальцы пяткой кроссовка. Пальцы, которые не получалось сломать вот уже битые несколько часов, в свою очередь неприятно щелкали и выскользали из-под твердой подошвы обуви. Сколько бы я не думал, о детстве я ничего не помню, ощущая его, как очень страшный сон, что, поутру или ночью кажущийся несравнимо пугающим, ближе к концу дня забывался, неощутимо растворяясь, как тонкая дымка тумана ранним утром при восходе солнца. Удивительно, однако, как иногда слаженно и почти что художественно могу я слагать речь.. -- Остин, заткнись. -- не успев даже дослушать им сказанное, со свойственным мне каменным спокойствием сказал я, не поднимая взгляда от обуви, как не раз говорил подобное не наделенным разумом, а потому и снимающим с меня груз необходимости окрашивать свою речь в какие-либо эмоциональные тона на повседневной основе существам. Конечно, я и кричу на них, бывало, хотя и только потому, что не могу не повиноваться рапирающей изнутри ярости, то и дело возникающей на пустом месте. Остин резко замолчал, заикнувшись и проглотив последнее слово. Сейчас же, лежа в провонявшей болотом постели и сверля пустым взглядом серый, в пятнах влаги потолок, я всё никак не мог перестать думать о нашем разговоре, после которого я, не говоря ни слова, молча встал и ушел. Хотя, не кривя душой, вряд ли редкое угуканье и неопределенное хмыканье с моей стороны можно было хоть в какой-то степени назвать здоровым человеческим разговором, претендующим на что-то большее, чем односторонний монолог искренне желающего понравиться и завести диалог Остина. Высокий темный человек в тени угла, каждую третью ночь появляющийся там и беззвучно покачивающийся из стороны в сторону, как заведенный от мерного перестука маятника, давным-давно перестал вселять в меня чувство необъяснимой тревоги ребенка, заснувшего посреди особенно скучного урока и проснувшегося в полном одиночестве и звенящей тишине опустевшего класса. Простым языком боли наученный, что нельзя прямым взглядом смотреть на него более шести секунд, я смирился с его педантичной пунктуальностью часового, неустанно окрашивающего мои и без того очерненные вечера своим не терпящим отказ присутствием и попросту игнорировал его, глядя либо в потолок, либо и вовсе поворачиваясь к стене лицом. Вот и сейчас, не удостоив его лишним взглядом, я погрузился в свои мысли. Меня нисколько не волновало, увижу ли я Остина снова, что не знает, когда вовремя закрыть рот, избавив меня тем самым от своего растерявшего смысл еще на пути к голосовым связкам бреда. Но тем не менее, одна лишь возможность восстановить тончайшую и такую ломкую нить связи с моей прошлой, еще до попадания в мир Места, жизнью, вызывала в задней части груди какое-то доселе неизвестное чувство приятного воодушевления. Выйдя на следующий день, я не наткнулся на него. Как и на третий, и на четвертый. Наверное, единственным, что могло меня действительно здесь напугать, так это Собака. Точнее, собакой я назвал это лишь из-за наличия четырех конечностей, на которых оно резко и как-то неестественно плавно передвигалось, и, если не брать этот факт в расчет возможной видовой принадлежности этого создания, от Собаки здесь оставалось только название. Огромное, дрожащее от напряжения веса собственного, тошнотворно воняющего мочой и рвотой тела, приходящегося на кривые, тонкие лапы с человеческими руками на концах, существо любило кусаться. Черт возьми, как же Собака любила кусаться, и, хоть со временем я привык к непредсказуемой боли (а, как известно, даже к самой гнетущей боли можно спокойно привыкнуть.), но одно лишь волнами нагоняющее ощущение непрекращающегося ожидания укуса, на которое ее могло спровоцировать буквально что угодно, играло ключевую и, по сути, главную роль в моем тихом, но глубоко затаившемся в самых мерзких закромах темных углов сознания страхе. Стоило мне впервые приблизиться чуть ближе к Собаке, как странные отростки, за которые я первоначально принял какие-то белесые бугры на ее жирной, белой, испещренной сеткой тонких синих вен коже лап, оказались крайними фалангами пальцев с обкусанными до крови ногтями, бездумно шевелящимися, словно плотоядные черви, прогрызающие себе путь внутрь плоти. Но, как ни странно, особой мерзости от запаха или пальцев я так и так не испытывал. Даже, возможно, каплю не слишком добродушной жалости по отношению к существу, что время от времени, погремя бутылками на кухне ночью, к утру, не забыв издать лишь отчасти похожий на лай натужный кашель, ускользало в слив ванны или даже смыв унитаза, не оставляя после себя ни единого упоминания о собственном присутствии, кроме жирных пятен неизвестного происхождения на ковре, варьирующихся цветами от тускло-желтого, до прозрачного и коричневого. От некоторых невыносимо воняло, пока некоторые, впитавшись в сальной ворс паласа, ничем не выдавали себя, кроме глупого, маленького и не выводимого пятна. Тогда же я, как бы сильно не желал пойти, наконец, на поводу у режущего обоняние запаха тела или позыва облегчиться, не мог посетить ванную комнату, если не хотел совершенно оглохнуть от постепенно нарастающего гула рычания Собаки, раздающегося из канализации, чем-то похожего на приближающийся гул старого формата поезда. Благо, она не задерживалась там больше суток. Чертова тварь, залить бы тебя щелочью, пока ты засела в этом вонючем сливе. Я встретил Остина через неделю у ларька с мороженым, где тот всё никак не мог определиться со вкусом, переводя полный неоправданной серьезности и напряжения взгляд с одного абсолютно серого наполнителя в грязной серой емкости посудины, на другой, и, так в итоге и не решившись сделать выбор между двумя абсолютно идентичными вкусами, приобрел бутылку воды. Никогда не понимал такого ярого желания большинства индивидуумов покупать обыкновенную пастеризованную воду в бутылке, что мало того, что заванивалась спустя час после того, как ты впервые открутил крышку, так еще и стоила похлеще детского завтрака в кафе, где два стакана воды обошлись бы тебе в два смущенных обращения к молодой официантке. Я рассказал Остину о Собаке. Он предложил мне выбрать мороженое. И снова он без умолку засыпает меня фактами из своей жизни, в без необходимости ярких деталях описывая, как он воровал когда-то черешню в саду, не забывая украшать всё не вписывающимися в его привычную, ограниченную словарным запасом пятиклассника речь ювелирными деепричастными оборотами и афоризмами. Выглядело это, как минимум, глупо – как блестящая свежая вишенка сверху на добром слове здорового килограмма глазури держащемуся торту, что, казалось, мог развалиться на не менее отторгающие своим видом коржи от легкого дуновения воздуха дыханием. Тем не менее, как ни странно, но этот поток не связанных между собой событий из его уст все чаще вырывал меня их размышлений о Собаке, заставляя невольно вслушиваться и ловить некоторые фрагменты событий, что, хоть и не имели под собой какой-либо интересной завязки или, для начала, как бы то ни было, правдивости, в которой я имел почву сомневаться, но все же действовали, как посторонний шум, не давая мне и тусклого лучика возможности сосредоточиться на повторном пересчитывании пропахших гнилью зубов моей Собаки . Мороженое было отвратительным на вкус. Никогда в жизни не имея возможности, да и, честно, особого желания вдоволь испробовать внутренности пролежавшей на солнцепеке с добрый день сбитой кошки, я почему-то сразу же, на глубоко подсознательном уровне понял, что это богомерзкое мороженое мне напоминает. И тут же, стоило мне вновь машинально провести языком по шершавой, льдистой поверхности шарика серого мороженого с редкими вкраплениями оторванных лапок насекомых, как передо мной, волоча за собой темно-коричневые петли веревками вываливающихся из, внезапно, вполне хирургически точно вскрытого пуза, кишок, с торопливостью опаздывающего белого кролика быстрой рысью протрусила мимо меня грязно-рыжая кошка. Не оборачиваясь на нас, она пересекла дорогу, переходя на бег, и, то тут, то там оставив бурые красноватые пятна и подтеки, скрылась за ближайшим поворотом на другую улицу. Провожая взглядом создание, я все не переставал фальшиво натянуто улыбаться своим собственным мыслям о том, как же, черт подери, красноречиво честно общалось со мной это Место. -- Как ты попал сюда? – внезапно задал вопрос, который я ожидал от человека, подобного ему, меньше всего, Остин, раздражающе внимательно вглядываясь в мой серебристый висок своими крысиными глазками. Я молча встал и ушел, натужным автоматизированным движением бросив салфетку из-под вафельного конуса мороженого мимо урны, в которой с веселым задором детишек копошились длинные, упругие черви, то скручиваясь в тугую спираль, то раскручиваясь во всю длину, без хитрости смакуя находящуюся в ней темно-рыжую кашицу. Задним умом предчувствуя неизменное присутствие и ужасное расположение духа моей любимой Собаки в квартире, которым она, судя по моим ленивым наблюдениям, страдала почему-то все чаще, несомненно вновь горя животным желанием поскорее покусать меня, и зубы ее, словно полые изнутри, с завидной для такого старого животного силой высасывали бы мою кровь и лимфу, насыщая ее тщедушный голод, я решил погулять чуть дольше. Я сроду не видел, чтобы Собака ела. Лишь время от времени звонко стучала кривыми зубами, как человек, голышом вытолкнутый посреди снежной бури на улицу. Но, тем не менее, я ни разу не пропускал молчаливо согласованного между нами ритуала оставлять несколько неровных ломтей тухлого мяса неизвестного происхождения, щедро политого кровью, подвешенным на веревочке с крюком за трубу крана над самым сливом ванны. И каждый раз оно пропадало, беззвучно канув в небытие пропахшей сыростью ванной в комнаты, и, стой я хоть весь день, прижимаясь ухом к ее сбитой замочной скважине, так и не мог никогда услышать ни чавканья, ни влажных звуков разрывания мяса.