Глава 7. Холодно. Почему ты так холоден со мной?

      Все было таким холодным... Томми открыл глаза и заморгал, пытаясь разглядеть что-то сквозь удушливое облако серого тумана. В груди было тесно, дышать было больно, каждый вдох отдавался агонией, словно внутри него были колючие лозы. Он видел только бледно-желтый свет перед собой и фигуру в капюшоне рядом с ним. Кто-то заговорил у него за спиной, голос был искажённым и полным яда: — Дрим, я принял решение, которое будет наилучшим для страны. Это самый логичный шаг.       Повернув голову, чтобы посмотреть через плечо (потому что по какой-то причине он не мог пошевелить остальным телом), и увидев, кто это говорит, блондин почувствовал, как шипы в его груди сжались, когда он увидел своего друга — Таббо. Но это был не его Таббо, не его лучший друг, который любил пчел и всегда был рядом, что бы ни случилось. Этот Таббо был выше ростом, его круглые глаза превратились в узкие щёлочки. Его рога были полностью сформированы, и вместо маленьких серых отростков они стали чёрными и завивались вокруг ушей. Он был не в зелёной рубашке на пуговицах, а в чёрном костюме с галстуком. Он улыбнулся, обнажив острые и хищные зубы, и заговорил: — И это за то, что Томми изгнали из Л’Манбурга.       Он почувствовал двойную боль в запястьях, и две светящиеся красные нити начали тянуть его к желтому свету, обвивая его и крепко связывая. Кошмарный Таббо смотрел на него ледяными голубыми глазами, полными злорадства. Ему хотелось кричать, плакать, умолять. Почему... почему его друг прогоняет? Неужели он рад, что Томми уходит, что он избавился от него? Неужели изгнание блондина — это лучшее, что может случиться с нацией? Неужели это был просто предлог, чтобы избавиться от него? Неужели Таббо его ненавидел? Он сдавленно всхлипнул, но звук застрял у него в горле, потому что лозы внутри него не давали ему плакать, вонзаясь шипами в горло. Таббо снова заговорил, когда Томми дернули вперед. — Дрим, пожалуйста, задержи и выпроводи Томми из моей страны, — однако, ведь это была их страна, не так ли? Они боролись за это вместе, не так ли?       Он тихо заскулил, увидев Дрима, который стоял невероятно высокого роста рядом с маленькой деревянной лодкой, с которой свисал фонарь — источник болезненно-жёлтого свечения. От вида зелёной толстовки, которую он носил, у парня подступала тошнота. Кровь стыла в жилах, когда он смотрел на белую, как кость, маску, закрывавшую лицо мужчины, который постоянно улыбался, радуясь мучениям Томми.       Заталкивая Томми в лодку, Дрим заговорил своим приторно-сладким голосом, словно кишащий личинками мёд стекал ему в уши, пожирая мозг. — Ты изгнан отовсюду, к чему прикасался, — но разве он не должен был быть изгнан только из Л'Манбурга? Почему масочнику было позволено держать его подальше отовсюду, подальше от всех его друзей? — Я не хочу идти с тобой, — он заговорил внезапно, когда Дрим занял его место перед ним, голосом слабым и сухим. Однако казалось, что это не он произносит эти слова. Мужчина повернулся к нему и, глядя на Томми поверх своего широкого плеча, пронзил его взглядом. — Тогда я убью тебя, если ты не сделаешь этого, — это была не угроза, а просто констатация факта, холодная и уверенная. Как будто сказать, что он покончит с жизнью мальчика, было так же просто, как заявить, что небо голубое. Блондин молчал, пока Дрим грёб, увозя его прочь от дома. Сквозь плеск воды до него доносился весёлый смех друзей. Они были так счастливы, так счастливы, что избавились от него. Ему стало холодно.       Мужчина молча грёб сквозь туман, фонарь отбрасывал бледно-жёлтый свет на чёрную воду. Каждый раз, когда парень заговаривал, его встречали холодными словами и суровыми взглядами, и шипы в его груди каждый раз сжимались вокруг сердца. Дрим не хотел, чтобы он говорил, не хотел, чтобы он указывал на несправедливость происходящего. Потому что дело было не в справедливости или наказании за какой-то вандализм, а в том, что тот хотел заполучить его целиком и полностью.       Начался дождь, тёмные капли устремились к океану. Было холодно, капли резали кожу, оставляя после себя онемение и пустоту. Кто знает, сколько времени прошло, прежде чем лодка причалила к берегу какого-то далёкого маленького острова с деревьями и полем. Дрим выбрался из лодки, и Томми издал сдавленный стон, когда верёвки на его запястьях натянулись и вытащили его на берег. Было так темно, и дождь всё лил и лил, безжалостно заливая его, пробирая до костей. Он хотел домой, хотел к своему другу, где было светло и тепло.       Он слышал, как масочник копает неподалёку нетронутую землю, и, свернувшись калачиком, всхлипывал под непрекращающимся дождём. Блондин рыдал, подвывая от воя ветра и проливного дождя. Звал Таббо, Уилбура, своего отца. Он умолял кого-нибудь прийти и спасти его, обнять и прижать к себе, защитить от чудовища, которое его похитило. Однако, он смутно заметил, что его правая рука дёргается, а большой палец шевелится, словно пытаясь что-то нажать.       Удар в спину заставил его зарыдать ещё громче и прервал ход его мыслей, когда Дрим зарычал над ним. Грубая рука схватила его за рубашку, и мужчина с лёгкостью поднял его, держа на уровне глаз. — Слушай внимательно, Томми, — его голос был холоден, холоднее ледяного дождя. — Вот как теперь будут обстоять дела. Ты останешься здесь навсегда, потому что твои друзья от тебя избавились. Таббо был так рад избавиться от тебя и передать мне, так что забудь о том, чтобы когда-нибудь его увидеть. — Парень ничего не видел, слёзы смешались с дождём и ослепили его, всё вокруг казалось серым. Холодный, оцепенелый, бесчувственный грей. Совсем как мужчина, который был холодным и бесчувственным, чувствуя только радость от своих страданий, когда продолжал говорить. — Ты принадлежишь мне, маленькая сучка. Ты будешь делать то, что я скажу. Больше не ослушайся меня. Ты — мой.       Томми вскрикнул, когда Дрим бросил его на землю. Теперь мужчина держал в правой руке свой незеритовый топор. Оружие выглядело так, будто кто-то вырезал его из тёмного неба: оно было чёрным и мерцало от наложенных на него чар. Холодное, как и его владелец. Холодное, как и его голос, когда он зашипел. — Положи свои вещи в яму.       Мир померк, и следующее, что Томми осознал, — это то, что он лежит, свернувшись калачиком, в своей хлипкой белой палатке, прижимая к груди музыкальный диск. Диск был красного цвета, а парень любил красный — это был тёплый цвет. Его рука всё ещё странно дёргалась, и тот вяло подумал, не повредил ли он себе нервы из-за обморожения, вызванного ледяным дождём.       На стене напротив висела картина — фотография рождественской ёлки в Л'манбурге. Она выглядела такой яркой, такой счастливой и весёлой. Блондину хотелось пойти посмотреть на ёлку, хотелось надеть уродливые свитера, выпить горячего шоколада и купить Таббо подарок. Но ему не разрешили. Дрим сказал, что нельзя, а на данном острове этот ублюдок был богом. К тому же лучший друг не хотел его видеть.       Мир вокруг него продолжал искажаться и таять, каждый раз перенося его в новое ужасное место. Иногда он оказывался в лесу или в шахте, собирал ресурсы для инструментов, а потом приходил Дрим и забирал всё. Он не знал, зачем мужчине это делает, но что-то подсказывало ему, что оно делается для того, чтобы Томми оставался слабым и беспомощным. Иногда он сидел в своей палатке и слушал, как за стенами из войлока воет жестокий ветер, а красный диск на небе навевал мысли о смерти. Он обнимал себя и тихо всхлипывал.       Однажды он стоял на улице с Гостбуром и кричал на него — сам не знал почему, просто был зол. Маленький серый призрак взял голову Томми в свои руки и своим весёлым голосом тихо произнёс: — О, Томми, знаешь, почему я сделал президентом Таббо, а не тебя? Потому что ты маленький сорванец, который ничего не может сделать как надо, а сорванцы никому не нравятся, да? Вот почему ты здесь, — он наклонился и прошептал Томми на ухо: — Вот почему ты был не нужен папе, глупый мальчишка, — и как только он это сказал, Томми почувствовал, что падает, а мир снова поплыл перед глазами.       Иногда Дрим причинял ему боль, жестоко избивая его, пока тот лежал, свернувшись калачиком, на траве и молил о пощаде. Порой они веселились: мужчина давал парню свой трезубец, чтобы тот полетал, и маленький остров становился совсем крошечным, когда Томми взмывал над темным океаном, чтобы тут же рухнуть вниз. Время от времени Дрим оскорблял его, напоминая, что он никому не нужен, что его лучший друг от него избавился, что все они без него счастливы. Что Дрим — его единственный друг. Иногда блондин плакал в объятиях масочника, потому что на его пляжную вечеринку никто не пришёл. От Дрима пахло кровью и потом. Томми пытался вырваться, но тот просто обнимал его ещё крепче, не давая ускользнуть.       Все это время рука Томми продолжала дергаться. Какая-то его часть твердила, что если он будет продолжать в том же духе, то сможет вернуться домой, что ему помогут и его снова полюбят. Что если он будет продолжать нажимать на эту невидимую кнопку, то кто-нибудь подхватит его и унесёт далеко-далеко от этого ужасного серого места, заключив в тёплые объятия. Эта его часть была очень глупой.       Мир снова поплыл перед глазами, тускло-серые и зловещие зелёные тона сменились тёмно-красными и ярко-оранжевыми, а от запаха серы у Томми закружилась голова. Он стоял на булыжном мосту рядом с главным порталом в Нижний мир, который дрожал у него за спиной, пока он смотрел на море лавы далеко внизу. Расплавленная порода кружилась завораживающими спиралями, и его окутывал невыносимый жар, разгоняя смертельный холод, сковывавший его тело. На поверхности вразвалочку передвигался страйдер — его рыжеватое тело было круглым и пухлым, а по обеим сторонам головы росли тонкие белые пряди. Он посмотрел на него с ухмылкой на нелепом лице и улыбнулся, словно говоря: «Спускайся!».       Блондин хотел просто сдаться. Он хотел просто упасть с моста и позволить лаве сжечь всю свою боль, желал, наконец, избавиться от сжимающих грудь тисков. Он мог бы стать свободным, мог бы наконец сбежать от Дрима. В силах снова увидеться с друзьями, и даже если бы они его ненавидели, видимо, хотя бы смотреть на них и слышать их голоса. Может быть, он стал бы таким же, как Гостбур, и забыл бы обо всех неприятностях, просто плыл бы по течению, ни о чём не беспокоясь. Возможно, ему наконец-то стало бы тепло.       Но, конечно же, Дрим не собирался этого допускать. Мужчина не собирался позволять своей игрушке сломаться, он не хотел терять свою любимую марионетку. Когда Томми сделал шаг с моста, дюжина зелёных нитей обвилась вокруг его конечностей и с силой дёрнула назад, заставив его вскрикнуть. Нити обжигали его кожу, словно раскалённые добела железные прутья, а из тени позади него появился Дрим. — Тебе ещё рано умирать, Томми, — его голос был полон яда, словно в него добавили корицу с цианидом. Прень захныкал, когда Дрим схватил его и притянул к себе, глядя на него сверху вниз сквозь ухмыляющуюся маску. — Тебе от меня не уйти, Томми, — тон масочника превратился в звериное рычание, похожее на слюнявую пасть с острыми, как бритва, клыками, — Ты не умрёшь, пока я не разрешу. Фактически, ты ничего не сможешь сделать без моего разрешения. Ты принадлежишь мне, Томми, моя марионетка, моя маленькая куколка, которой я могу вертеть, как мне вздумается, чёрт возьми. — У ребёнка застыла кровь в жилах, когда Дрим потянулся к своей маске, чтобы снять её. За всю свою жизнь Томми видел лицо своего мучителя без маски лишь единожды и не желал больше видеть его снова. Он не хотел вновь оказаться в той тёмной камере, где его душил жар от лавы, а униженный человек пытался выбить из него жизнь. Он не хотел видеть ненавидящие зелёные глаза, которые преследовали его в самых мрачных воспоминаниях.       Томми извивался, беспомощно барахтаясь, как муха в паутине. Верёвки врезались в его кожу, и мужчина засмеялся, снимая маску. Блондин пытался закрыть глаза, отвернуться, сделать что угодно, лишь бы не смотреть. Но этот ублюдок схватил его за подбородок и заставил смотреть, и его острые зелёные глаза засияли от извращённой радости при виде мучений мальчика. Всё остальное было просто чёрным, красным и зелёным — отвратительно-прогорклым зелёным. — Пожалуйста... пожалуйста, отпусти меня. Отпусти меня, пожалуйста... я буду слушаться, буду хорошим. Дрим, пожалуйста, не убивай меня... ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ!! — О, мой милый малыш.       Глаза Томми резко распахнулись, когда его внезапно выдернули из сна. Связывающие его нити исчезли, а адские оттенки Преисподней сменились нежно-белым светом, который, казалось, окружал его со всех сторон. Он тяжело дышал, скованный по рукам и ногам, пока его не заключили в крепкие объятия. Это были теплые объятия, не обжигающе жаркие, как в том аду, а теплые, как лето, как будто выходишь из здания с кондиционером в солнечный день в середине июля. От ощущения, что кто-то нежно поглаживает его по спине, он едва не растаял и вздохнул от этого мягкого прикосновения. — Бедный мой малыш, прости, что не пришла раньше, дорогой, — голос был мягким и теплым, он обволакивал мальчика, словно мягкий белый свет, окружавший его. Он так отличался от тона мучителя — чистый, нежный и любящий, очень любящий — что, казалось, окутывал его разум нежнейшим шелком. Ребёнок тихо всхлипнул, в его тусклых голубых глазах заблестели слезы, которые тут же вытерла нежная рука. Его рука всё ещё нажимала на воображаемую кнопку, но Томми тихо вздохнул, когда другая рука нежно обхватила его запястье. Рука перестала дергаться, и он снова услышал голос: — Ты такой умный, мой дорогой, что помнишь о компасе даже во сне. Такой сообразительный малыш, я так горжусь тобой.       Гордость. Некий голос гордился им. Он сделал что-то умное, что-то правильное, и кто-то им гордился. Кто-то подумал, что он поступил хорошо, и вместо того, чтобы назвать его глупым ребенком или накричать на него, выразил свою гордость. Томми тихо всхлипнул, уткнувшись лицом в грудь тому, кому, как он предположил, принадлежал этот тон. — Ш-ш-ш, дитя мое, всё в порядке. Ты в безопасности, мой дорогой, цел и невредим. Он больше не причинит тебе вреда.       Всхлипывая, парень посмотрел на человека, которого обнимал. Тот смотрел на него сверху вниз, и его глаза (которых, казалось, было очень много) были красивого небесно-голубого цвета. Что-то подсказывало Томми, что он знает этого человека, но сейчас его мозг был слишком измотан, чтобы вспомнить, кто это. Он тихо усмехнулся, и нежная рука погладила его взъерошенные волосы, пока он уткнулся лицом в белый плащ незнакомца. — О, мой милый цветочек. Ты будешь так счастлива, когда проснёшься и увидишь Таббо.       Погодите, Таббо? Но Таббо его ненавидел, поэтому прогнал. Изгнал Томми и оставил его с монстром. Он ни разу его не навестил, просто остался в Л'манбурге и нарядил красивую ёлку, которую Томми так и не увидел. Сжимая ткань плаща, к которому он прислонился, Томми почувствовал, как его крепко обнимают, и понял, что голос звучит обеспокоенно. — О нет, нет. Томми, в чём дело? — ребёнок громко всхлипывал, и лозы, обвивавшие его сердце, сжимались от его рыданий. — Таббо н-ненавидит м-меня… отослал меня… не хочу его видеть… — О нет, малыш, Таббо никогда бы тебя не возненавидел. Он так скучает по тебе, дорогой, он не хотел тебя отпускать. Когда он это сделал, у него чуть сердце не разорвалось, ему было так грустно без тебя.       Томми хотел крикнуть этому незнакомцу, чтобы тот заткнулся, и что он лжец — Таббо никогда не заботился о нём, а оберегал его только Дрим. Но по какой-то причине он не мог этого сделать, так как нечто подсказывало ему, что это неправда. Однако, с другой стороны, он чувствовал, что это правда. Поэтому просто дал волю слезам, а голос нежно утешал его. Было так приятно наконец-то выплакаться в тёплых объятиях, а не в холодной палатке.       Через несколько минут плача он успокоился и просто молча вслушивался в голос, который тихо шептал ему на ухо: — Хочешь проснуться, дитя моё? — парень в замешательстве нахмурился и поднял глаза на говорившего, заметив, что у него нет рта. Его лицо представляло собой светящуюся белую поверхность с множеством глаз, которые смотрели на Томми. Над его головой парил белый нимб, который загорался, когда он говорил: — Ты не обязана, если не хочешь. Наверное, очень устала, да? — Я… Я сплю…? — блондин не чувствовал, что спит прямо сейчас. Он всё ещё был в изгнании, в Преисподней с Дримом, верно? Дюжина или около того голубых глаз сузились, глядя на него, белая фигура задумалась, прежде чем снова заговорить, слегка рассмеявшись. — О, я всегда забываю, что ты практически не знаешь, что спишь, когда находишься в таком состоянии. Прости, дорогой. Да, тебе сейчас снится сон. Ну, точнее, кошмар. Но теперь ты в порядке.       Томми опустил глаза и на мгновение задумался, прежде чем его осенило. Конечно, он спал, ведь он не был в изгнании целых шесть месяцев! Дрим здесь не было, эта стерва в тюрьме, а Таббо больше не президент, потому что Л'Манбург взорвали. Голос издал тихое «о!», и мир в последний раз померк, а глаза мальчика распахнулись.       Первое, что заметил, проснувшись, у него адски болит спина. Второе — XD буквально душит его своими крыльями, которые окутывают его, как кокон, когда он прислоняется к ним. И третье — у него всё болело, и ему было очень холодно, камин погас, он лежал на полу, а Бог прижимал его к себе, и всё ещё ощущал себя так, словно вернулся к Дриму.       Даже глядя на уютную гостиную, залитую оранжевым светом заката, проникавшим в окно, он всё ещё видел красные и оранжевые тона Нижнего мира. Всё ещё чувствовал запах серы, всё ещё слышал жестокий смех масочника, эхом отдававшийся в его голове. Должно быть, он всхлипнул или что-то в этом роде, потому что творец вдруг крепко обнял его, нежно погладил по голове и напомнил мальчику, что находится дома и в безопасности. Он заметил на полу рядом с собой серебряный компас, который ему подарил XD. Крышка была открыта, и чёрная стрелка указывала на бога, который его обнимал.       Они посидели на полу ещё немного, XD, тихо перешептывались, а Томми изо всех сил цеплялся за их пальто, отчаянно пытаясь выбросить из головы видения серого и зелёного цветов. На самом деле было довольно спокойно, пока за дверью не послышался разговор двух людей, но парень постарался не обращать на это внимания, потому что вряд ли кто-то хотел его сейчас видеть. Он ещё слышал, как кто-то крикнул что-то вроде: «Какой смысл в муже ростом в два с половиной метра, если он не может выбить дверь ногой?» — но громкий хлопок заставил его запаниковать, потому что звук был слишком похож на взрыв тротила.       Всхлипывая, блондин натянул на голову плащ XD, который теперь переливался всеми оттенками от светло-голубого до розово-оранжевого, словно повторяя цвет неба за окном. Через несколько мгновений, когда он понял, что его дом не взорвётся, Томми высунул голову из-под плаща и замер, увидев Таббо, стоящего у входной двери. Гибрид козла и свиньи на мгновение уставился на него, а затем молча передал Майкла Ранбу, который начал тихо возиться с крошечным розовым поросёнком. Осторожно подойдя к нему и опустившись на колени, Таббо улыбнулся Томми, и его небесно-голубые глаза излучали тепло.       Это был настоящий Таббо, а не извращённое кошмарное существо, которое с радостью отправило его в изгнание и смеялось, когда его уносило на ледяной остров. У этого были круглые добрые глаза, а не жестокие узкие щелочки, полные злорадства. У него были не зловещие завитки, а маленькие серые рожки, торчащие из его каштановых волос. Его голос был мягким и тёплым, как летний вечер, когда солнечные лучи окутывают танцующих мошек, а воздух наполняется стрекотом цикад. — Эй, здоровяк. Маленькая птичка сказала мне, что ты скучал по мне.       Томми Иннит был большим мальчиком. Он не разрыдался, когда наконец-то после трёх недель увидел своего лучшего друга, не стал тянуться к нему ручонками, безмолвно умоляя этого козьего гибрида обнять его. И уж точно не растаял, когда тот, обожавший пчёл, обхватил его дрожащее тело руками и уткнулся лицом в плечо друга. Может, он и бормотал что-то вроде: «Я так по тебе скучал» — между всхлипами, и да, вполне вероятно, что он цеплялся за него изо всех сил.       Но он определённо обожал эти тёплые крылья, которые окутывали их, даря тепло и уют. Было так тепло.