Part 2

***

Лера откинулась в кресле, когда красная лампочка камеры погасла, и наушники заполнил привычный гул студийного шума. Прямой эфир закончился, но напряжение никуда не ушло — оно просто сменило форму, превратившись в гулкую пульсацию в висках. — Ну ты даешь, — Максим стянул гарнитуру и посмотрел на неё с уважением. — Про пятерку квадов и «язык ультра-си» — это было сильно. Зрители в восторге, мне уже чат пишет. Лера лишь устало улыбнулась, массируя шею. — Сама не знаю, как вырвалось. Просто... он реально напомнил мне меня. Только без истерик за кулисами. — О, кстати о кулисах, — Максим хитро прищурился, протягивая ей телефон. — Только что пришло. Нас зовут на закрытие командного турнира. Точнее, не нас, а тебя. Американская федерация устраивает небольшой прием для делегаций. И отдельное приглашение для комментаторов «Первого». Лера подняла бровь. — С каких это пор американцы зазывают русских комментаторов на свои закрытые вечеринки? — С тех пор, как одна русская комментаторша назвала их главного героя вечера «человеком, который понимает жертву», — усмехнулся Максим. — Ладно, шучу. Там просто будет много народу, журналистский пул тоже зовут. Но ты права: скорее всего, хотят, чтобы ты взяла у него интервью. Неофициальное. Для истории. Лера задумчиво покрутила в пальцах бейдж аккредитации. Вечер за окнами студии уже вступил в свои права, миланское небо наливалось глубокой синевой, а внизу, в районе Олимпийской деревни, зажигались огни. — Поехали, — решила она, вставая. — Но если он спросит меня про четверной аксель, я сошлюсь на журналистскую этику и уклонюсь от ответа. — А если спросит про тебя саму? — Максим внимательно посмотрел на неё. — А вот это, Максим, уже не для эфира.

***

Зал отеля «Principe di Savoia» сиял хрустальными люстрами и сдержанной роскошью, которую так любят олимпийские функционеры. Здесь не было громкой музыки — только тихий джаз, звон бокалов и гул голосов на десятке языков. Лера взяла с подноса бокал с водой — шампанское подождет до конца Игр — и огляделась. Американцы толпились у дальнего конца стола, японцы держались своей группой, французы что-то оживленно обсуждали с итальянцами. И среди всего этого — знакомая фигура в темно-синем пиджаке, наброшенном поверх полу-расстегнутой рубашки . Илья Малинин стоял чуть в стороне от основного столпотворения, у высокого окна с видом на вечерний Милан. В руке — тоже вода. Он смотрел куда-то вдаль, на огни города, и вид у него был не триумфатора, только что принесшего своей команде золото, а уставшего студента после сложного экзамена. Лера колебалась ровно секунду. Потом сделала шаг вперед. — Тройной аксель вместо четверного, — сказала она негромко, подходя. — Рискованный выбор для «бога квадов». Малинин обернулся мгновенно, но на лице отразилось не раздражение, а скорее узнавание. Он смотрел на неё пару секунд, потом уголок его губ дрогнул. — Вы та комментаторша, — сказал он по-русски, с легким, едва уловимым акцентом, который делал его речь какой-то... домашней, что ли. — Которая сказала про капитана, а не про бога. Я запомнил. Лера чуть наклонила голову. — Валерия. Можно просто Лера. И да, я сказала. Потому что это было заметно невооруженным глазом. — Илья, — он протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, но не нарочитым. — А вы... то есть ты... ты же та самая Соколова? Которая первой сделала пять четверных? — в его глазах мелькнул неподдельный интерес, почти мальчишеский. — Я твои прокаты в юниорах смотрел. И на Олимпиаде. Это было... — он запнулся, подбирая слово. — Безумием? — подсказала Лера с усмешкой. — Мои тренеры так и говорили. — Легендарно, — закончил Илья, и в этом слове не было лести, только уважение коллеги по цеху. — Я тогда как раз начинал учить четверной лутц. Смотрел твои записи, замедлял, смотрел, как ты заходишь. У тебя была другая техника, но... — Но тебе она помогла? — Лера почувствовала, как внутри шевельнулось что-то теплое. Приятно, когда твой труд признают, даже спустя годы. — Очень, — кивнул он. — Особенно заход на флип. Я потом долго мучился с ребром, пока не вспомнил твой прокат в финале Гран-при. Знаешь, когда ты тройной аксель делала через дорожку... Они проговорили почти час. Сначала о прыжках — о том, как распределять силы на шесть квадов, о том, почему четверной аксель все еще остается проклятием даже для него, о том, как психологически выдерживать, когда от тебя ждут рекорда в каждом прокате. Илья слушал внимательно, кивал, иногда перебивал уточняющими вопросами — и Лера с удивлением поняла, что перед ней не просто машина для прыжков, а глубокий, аналитически мыслящий спортсмен. Физика — не зря же он любил её в школе. — Слушай, — вдруг сказал Илья, когда разговор на миг иссяк. — А почему ты ушла? Ну, после той Олимпиады. У тебя же был еще потенциал. Ты могла... — Могла что? — Лера посмотрела на него с легкой грустью. — Прыгнуть шесть? Сделать четверной аксель? Илья, я выжгла себя дотла. К восемнадцати годам. Когда ты прыгаешь пять квадов, ты платишь за это телом, головой, всем. Я посмотрела на себя после Пекина и поняла: если продолжу, через два года буду инвалидом. Не физически, но внутри... там ничего не останется. Он молчал, и в этом молчании было понимание. — Но тебе же было шестнадцать, — Илья смотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было ни капли той звёздной отстранённости, с которой он выходил на лёд. — А сейчас тебе двадцать. Это хороший возраст для Олимпиады. Я вот только сейчас чувствую, что реально понимаю своё тело. Почему ты не вернулась? Лера отвела взгляд к окну, за которым мерцали огни ночного Милана. Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Она чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — та самая, которую она научилась глушить работой, улыбками, профессиональным «всё хорошо». — Я не люблю говорить про ту Олимпиаду, — сказала она наконец, и голос её прозвучал глуше, чем обычно. — Пекин для меня не существует. Повисла тишина. Где-то в зале звенели бокалы, смеялись люди, но здесь, у окна, образовался свой собственный, отдельный мир. Илья не отводил взгляда, и Лера вдруг поняла, что ей трудно выдержать этот взгляд. Не потому, что он давил — а потому, что в нём было что-то очень знакомое. Та же пустота, которую она когда-то видела в зеркале. — Можно тебя спросить? — голос Ильи звучал мягко, почти осторожно. — Это из-за... ну, из-за того, что было после? Я читал. Про давление, про то, что тебя... — Илья, — перебила Лера, и в её голосе мелькнула знакомая комментаторская твёрдость. — Давай не надо. Ты сегодня выиграл командное золото. Ты сделал шесть квадов. У тебя впереди личный турнир. Тебе не нужны мои... воспоминания. — А если нужны? — Не нужны, — отрезала Лера, и голос её прозвучал твёрже, чем ей самой хотелось. Она заставила себя улыбнуться — той самой дежурной улыбкой, которую годами оттачивала перед камерами. Легкой, ничего не значащей, за которой невозможно разглядеть ничего настоящего. — Отдыхай, чемпион. У тебя через три дня личка. — Она слегка коснулась его плеча — жест скорее дружеский, чем профессиональный. — Буду тайно болеть за американского бога. Илья открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Лера уже сделала шаг назад, ускользая в спасительную полутьму зала. — Только, — добавила она на прощание, обернувшись уже на полпути, — не вздумай это повторить в эфире. А то Максим потом затроллит меня до конца Игр. Светловолосая растворилась в толпе гостей, лавируя между делегациями с той естественной грацией, которая остаётся у фигуристов навсегда, даже когда они уходят со льда. Илья смотрел ей вслед, чувствуя странную смесь разочарования и... любопытства? «Тайно болеть за американского бога». Он хмыкнул, отворачиваясь к окну. В отражении стекла поймал своё лицо — и удивился тому, каким растерянным оно выглядит. Он только что выиграл командное золото. Сделал почти идеальную произвольную. Его называли легендой, гением, машиной. А сейчас он стоял здесь, в этом шикарном отеле, и думал о девушке, которая ушла, оставив после себя только запах духов и десяток вопросов без ответов. Почему она ушла? Не из фигурного катания вообще — из большого спорта, когда могла ещё кататься и кататься. Что такого случилось в Пекине, что она вычеркнула целую Олимпиаду из своей жизни? И почему, чёрт возьми, ему так важно это узнать? — Илья! — оклик со стороны выдернул его из размышлений. Подходил кто-то из американской федерации, сияющий, с бокалом шампанского в руке. — Ты тут стоишь один как сыч! Идём, нас ждут для официального фото! Он кивнул, надевая обратно улыбчивую маску «бога квадов» — спокойную, уверенную, непроницаемую. Но краем глаза всё ещё ловил темную фигуру, мелькающую среди гостей у выхода.

***

Лера вышла на улицу и глубоко вдохнула холодный февральский воздух. Миланская ночь пахла кофе, выхлопными газами и приближающимся дождём. Она достала телефон — пара пропущенных от Максима, сообщение от мамы: «Видели эфир, дочка, ты умница». И ни одного сообщения от тех, кого она когда-то считала своей командой. Она набрала ответ маме: «Всё хорошо, я в порядке, завтра позвоню». Потом замерла на секунду, глядя на пустой экран. «Буду тайно болеть за американского бога». Глупость какая. Зачем она это сказала? Теперь он, чего доброго, подумает, что она... Лера тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Вызвала такси и зашагала к стоянке, пряча руки в карманы пальто. Через три дня его произвольная. Она будет комментировать её с Максимом. И сделает это профессионально, чётко, без намёка на то, что между ними был этот странный разговор у окна. Но почему-то, уже садясь в машину, она поймала себя на том, что улыбается. Совсем чуть-чуть. По-настоящему.