Глава 3

            И сказал Господь Бог Адаму:

в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю,

из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Бытие 3:19

      Ночь в лагере оказалась невыносимо студеной. И пусть Ева спала в палатке, ютясь под тонким одеялом, больше похожим на жалкую тряпку, ей было гораздо холоднее, чем под открытым ночным небом в пустоши.       Странное онемение накрыло ее после слов Сири. Едва Ева помнила, как легла на матрас, как накрылась одеялом и как провалилась в беспокойный сон. Все, что отпечаталось в ее сознании, — это ткань брезента, расплывающаяся перед глазами.       Военное поражение Серчлайта означало только одно. Никто не придет.       Ни сегодня, ни завтра, никогда.       Ее руки машинально сжали крест на шее.       Не оставь меня, Господи, Боже мой! Не удаляйся от меня; поспеши на помощь мне, Господи, Спаситель мой!..       Когда Сири принялась будить Еву, она едва разлепила веки. Ей вдруг показалось, что она и вовсе не спала, — только всю ночь гипнотизировала брезент и лишь на секундочку прикрыла глаза. Тело протестовало столь раннему подъему: мышцы ныли, а голова была тяжелой, будто наполненной песком.       Сири принесла воду, чтобы умыться и почистить зубы. Ева отдаленно почувствовала укол совести, что не помогла ей донести тяжелое ведро.       После утренней гигиены она туго заплела волосы и заколола их повыше, чтобы не мешались и не приковывали чужое внимание.       Несмотря на то, что солнце еще даже не поднялось из-за горизонта, рабыни уже готовили лазарет к новому дню, ухаживали за больными. Нужно было нарезать тряпки и бинты, прокипятить инструменты, подготовить настой для целебного порошка.       Сири деловито оглядела мешочки, проверив каждый на достаточное количество содержимого.       — Цветки брока кончаются…       — Я могу сходить за ними, — предложила Ева, не желая сидеть без дела. Так беспокойные мысли только больше вгонят ее в отчаяние и уныние.       Сири соглашаться не спешила. Но в конечном итоге поняла, что все остальные заняты и было бы нерационально отрывать других рабынь от работы.       — Как выйдешь из лазарета, поворачивай направо и иди до конца лагеря, пока не увидишь посевы. Там работает Айла, она выдаст тебе цветки.       Ева кивнула и, подхватив мешочек, отправилась к Айле. Она прошла мимо тренировочной арены — та в настоящий момент пустовала, но не стоило сомневаться, будто она никогда не использовалась: бурые пятна на песке говорили о многом.       Перед палатками легионеров Ева замедлилась. Почему-то внутри вспыхнул страх, и захотелось пройти мимо обители дикарей как можно незаметнее...       Почти крадучись, она подбиралась ближе, как вдруг полог палатки раскрылся. Ева в испуге замерла. Она ожидала увидеть легионера, грубого и неотесанного, который бы сразу же накричал на нее или ударил. Но из палатки показалась очевидно женская фигура, пышная и мягкая, в светлой тунике, которая натягивалась на округлом животе по вполне понятным причинам. В руках она держала ведерко. Волосы у женщины были темными, длинными и струились по спине. Ева заметила багровые отметины на ее шее.       Женщина с равнодушием оглядела Еву, взглядом задержавшись на ее несбритых волосах, и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, пошла по своим делам.       Следом за ней из палатки выскочил легионер. Он так же, как и его… женщина, едва удостоил Еву своим взглядом и широким шагом поспешил следом за ней. Догнав ее, он выхватил из женских рук ведерко, проворчал что-то, и они пошли вместе, плечом к плечу.        Неужто эта женщина была женой легионера?! Еще и… беременной от него! Она выглядела такой беспечной, обычной, как будто не находилась в военном, жестоком лагере! Ее принудили к браку? Насильно заставили забеременеть? Сломленной она не выглядела, а потому Ева совсем растерялась. Не может быть такого, чтобы эта женщина была довольна своим положением!       Ева тряхнула головой и поспешила дальше, к огороду. Она не вправе осуждать других.       Над ровным строем грядок уже корпели рабыни. Кто-то полол землю, выдергивая сорняки, кто-то поливал растения. Под посевы отводилась достаточно обширная территория, на которой уместились даже наспех сколоченные теплицы. Конечно, прокормить такую ораву тяжело тренирующихся мужчин было делом затратным. Один крепко сложенный легионер, вероятно, каждый день съедал на ужин половину брамина и килограмм тошки! Рядом с огородом стояло ничем не примечательное здание с вышкой связи, возле которого топтался легионер. Лишь бы он не обратил на Еву внимания.       Она издалека пыталась разглядеть Айлу, но та среди других ничем не выделялась, и Еве пришлось подойти ближе. От легионера, вопреки всем молитвам, ее приближение не укрылось — он оторвался от своей трудной задачи подпирания стены и с недобрым видом пошел навстречу.       — Тебе чего здесь нужно, servus?       — В лазарете закончились цветы брока, — Ева подняла мешочек, демонстрируя его пустое содержимое нерадивому собеседнику. Неужели непонятно, что никто в здравом уме не станет разгуливать по территории лагеря бесцельно?       Легионер сощурился, но кивнул.       — Тогда пошевеливайся и возвращайся к работе!       Ева побоялась спрашивать у него, как ей найти Айлу, и аккуратно поплелась за ним. Легионер возвратился к своей стене — и что он только там охраняет?.. — и под его немигающим, пристальным взглядом Ева приблизилась к рабыням. Среди моря одинаковых лиц, сливающихся в одну массу, она с содроганием узнала несколько своих соседок из Оук-Крика… Эти женщины и раньше работали в поле, но тогда они были свободными, трудились на благо своей семьи… И как же больно было видеть их здесь, с потухшими глазами, следами побоев, особенно заметных своей синевой под рассветным солнцем!..       — Тебе что-то нужно?       Ева сморгнула подступившие слезы и огляделась. К ней обратилась одна из рабынь — женщина очень крепкого телосложения. И почему-то Ева сразу поняла, что это и есть та самая Айла — была в ней некоторая строгость и власть, присущая тем, кто своей голой отвечает за подопечных.       Айла дала ей цветки, и Ева направилась обратно в лазарет. Лагерь постепенно сбрасывал с себя оковы сна. Солнце, поднимаясь из-за горизонта, золотило песок под ногами. Ева остановилась на небольшом холме — здесь весь лагерь простирался перед ней как на ладони. Легионеры выползали из своих палаток, и она ломала голову, как же ей пройти мимо них менее заметно. Не хотелось бы встретить на своем пути голодных, злых мужчин.       Она щурилась, осматривая лагерь. Даже в лучах солнца он выглядел страшно, жутко — хотелось зажмуриться, ущипнуть себя за тонкую кожу, чтобы проснуться от затянувшегося ночного кошмара.       Ева резко распахнула глаза, когда увидела очертания нечто… странного, полностью выбивающегося из… да из любого адекватного, обоснованного вида! По краю лагеря были вкопаны деревянные, грубо сколоченные доски. К одной из них был привязан человек — он висел с раскинутыми руками в точности как… Господи!       Она знала это положение тела до мельчайших деталей: с детства, когда листала картинки в довоенной книжке, когда слушала проповеди папы, когда читала Библию вслух по вечерам…       Это были не просто деревяшки. Не столбы для наказаний.       Это были кресты. Такой же — с распятым Иисусом Христом — Ева носила под одеждой, ближе к коже, ближе к сердцу.       Человек на кресте еще был жив. Ева видела со своего холма, как его грудь судорожно поднималась, веревки перетягивали запястья и впивались в них, ноги дрожали от напряжения. Никто не собирался распинать его гвоздями — Легион не нуждался в исторической точности. Им достаточно было общей формы.       Для Евы этот знак был местом, где Бог добровольно принял страдание и позволил убить себя. Где невиновный умер за грешников, а любовь оказалась сильнее власти. Здесь же он являлся демонстрацией грубой силы и жестокости.       Ева тяжело выдохнула и только тогда поняла, что все это время не дышала. Она смотрела на грубое дерево, очертания которого складывались в священный символ, и чувствовала, как внутренности закручиваются в узел.       Внутри нее поднималось тяжелая, горячая ненависть. Они называли себя Легионом — наследниками Рима! Носили древние имена, повторяли чужие обряды, клялись язычным Богам — и ставили кресты в точности как Древний Рим, что однажды прибил к такому же кресту ее Господа.       История будто бы замкнулось вокруг Евы — ее Бог умер от рук империи, а теперь она стояла среди людей, которые эту саму империю пытались воскресить. Ее пальцы с трепетом коснулись небольшого металлического крестика, спрятанного под врачебной формой.       Конечно, она понимала, что Легион использовал крест для демонстративной казни, а не из ненависти к ее вере. Эти дикари просто не знали о сакральном смысле, заложенном в этот символ, — для них, видимо, это была удобная форма наказания, зрелищная и дисциплинирующая. Но незнание не отменяло святотатства! Ее вера не была мягкой, не была утешительной сказкой — она была убеждением, в котором не существовало полутонов и оттенков. Есть Бог — есть грех. Есть спасение, — а есть Страшный Суд.       Если этот лагерь Рим — значит ли это, что я оказалась внутри Евангелия? Если посреди Иерусалима снова возвышаются кресты — значит, история повторяется. Значит, зло вновь уверено в своей правоте.       Но и тогда зло было уверено. И тогда, казалось, что оно победило…       Ева поняла, что стоит на холме слишком долго. Да и ее поход за цветками брока прилично затянулся. Она отвела взгляд и уверенным широким шагом, несвойственным ее невысокому росту, пошла в сторону лазарета.       Пусть думают, что крест — это их инструмент. Они не понимают, что крест всегда оказывается судом над теми, кто его воздвигает.       Несмотря на то, что больных в лазарете было мало, дел, напротив, было очень много. Они наплывали нескончаемым потоком, закручивались в бесконечную спираль — как только Ева выполняла одно поручение, Сири тут же находила новое. В коротких перерывах она пыталась помогать рабыням с мелкой работой, но Сири и тут вмешивалась — говорила, что у каждого здесь своя задача и нечего отвлекаться на помощь другим.       В лагере стоял шум: на арене тренировались рекруты (как объяснили Еве, рекрутами назывались молодые легионеры-новобранцы), отчего в лазарете был небольшой переполох — лекарки готовились к прибытию пациентов. С улицы доносился гул: глухие, мужские голоса, перемешанные с хриплым смехом и руганью. Слышались удары, лязг металла, окрики и команды.       Ева смиренно выполняла все указания Сири. Она решила и носа своего не показывать из лазарета. Это было вполне осуществимо — еду приносили прямо сюда, спали они в палатке рядом, да и вся работа Евы была сосредоточена на этом небольшом участке лагеря. Единственный повод выйти наружу — поход в баню. Сири сказала, что им положено — посмотрите, какая милость! — мыться раз в три дня. Ну, два раза в неделю можно и высунуться из безопасного лазарета.       Не страшно, что НКР не придут, — решила Ева. Ей не нужна была чужая помощь, чтобы сбежать. Она может сама о себе позаботиться. Всего-то нужно стать незаметной, невзрачной тенью — пусть легионеры думают, что сломили ее дух. А когда они поверят в ее лояльность, в ее преданность, она сбежит.       «Итак стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства!»       Ева не собиралась всю оставшуюся жизнь гнуть спину в лагере Легиона. Ее ищет папа — она знает это, она уверена! Она должна вернуться к нему, во что бы то ни стало!       Ближе к полудню в проеме показались потные, пыльные рекруты. Песок въелся в их кожу, в волосы, в складки одежды. Обоняние Евы вмиг уловило железный запах крови, пота и горячей пыли.       Она стояла у стола, раскладывая бинты, помогая Сири. Внутри нее привычно включилась холодная, почти механическая сосредоточенность. Это было почти как в клинике с папой: руки должны быть такими же твердыми, глаза — внимательными. Только здесь сердце должно молчать. А еще от пациента можно было получить кулаком в лицо.       Рекруты столпились в очередь и заходили по двое, по трое. Те, кто были в более сносном состоянии и ограничились разбитыми губами и сбитыми костяшками, тащили своих товарищей, которым повезло куда меньше. Кто-то держался за ребро, кто-то грубо сплевывал кровь прямо на порог, не задумываясь, что это потом придется убирать рабыням. Один засмеялся, демонстрируя друзьям выбитый зуб. Не надеется ли он, что Сири и Ева по случайности окажутся дантистами?..       Сначала медицинскую помощь оказали тем, кто больше всего в этом нуждался (хотя, по мнению Евы, никто из них этого не заслуживал): вместе с Сири они ловко перевязали глубокие ранения, иммобилизовали сломанные кости.       — Следующий, — коротко сказала Сири, не поднимая головы от стопки бинтов и подноса с инструментами. На стул приземлился рекрут с вывихнутой рукой — конечность опухла, сустав слегка согнулся под неестественным углом.       — Мы сейчас помогаем тем, у кого ранения представляют хоть какую-то опасность для здоровья, — веско заметила Ева. Сири оторвала глаза от стола и взглянула на легионера, а потом, с испугом, — на Еву.       Он выразительно приподнял бровь.       — Я скоро стану воином, servus misellus! Я имею право получить лечение раньше, чем обычный рекрут! — произнес он. Голос его сочился ядом и пренебрежением. Ева хотела возразить, что это нечестно, и уже было открыла рот, но Сири сильно сжала ее руку под столом. — Похоже, тебе стоит напомнить о твоем месте…       — Простите ее, domine. Она недавно в лагере, еще не знает всех правил.       — Так расскажи ей, как рабыне следует вести себя с господином!       Сири болванчиком кивнула и принялась перевязывать его конечность. Ева поджала губы. Ее помощь не требовалась, и она отвернулась от легионера — не хотелось видеть его довольную, ухмыляющуюся рожу.       — Легат сегодня не в духе, — бросил кто-то из очереди.       — Завидно, что он не выбрал тебя для поединка?       — Нет! Ты видел, как он их расшвырял? Точно мешки с зерном.       — С браминьим навозом! — подсказал другой, и компания рекрутов засмеялась. Ева скривилась: какой юмор, какой уровень интеллекта! У малолетних детей тоже особая любовь к туалетным темам — прямо-таки показатель развития!       — А Корвус сегодня просто зверь!       Ева подняла глаза. У входа в палатку стоял юноша, и она легко его узнала — именно он, единственный, помог ей во время родов миссис Харпер.       Он поддерживал под плечо товарища — тот едва держался на ногах. Лицо его распухло, глаз заплыл. А Корвус выглядел иначе — несмотря на тянущийся свежий порез на щеке и засохшую кровь на губах, он был бодрым и целым. Стоял Корвус прямо, с ровной спиной и ясным взглядом, — и на фоне прочих рекрутов его внешний вид был особенно контрастен.       — Сюда, — подозвала его Ева.       Корвус заметил ее. На секунду его выражение лица изменилось — жестокость лица смягчилась, в глазах мелькнул почти мальчишеский блеск.       — Сначала его, — Корвус осторожно усадил товарища на стул. — Ему хуже.       — Я сам, — прохрипел тот, и тут же зашелся лающим кашлем.       Корвус помог снять с него тунику, и Ева осмотрела его. К счастью, обошлось без переломов, но ребра были сильно ушиблены. Ева взяла неиспользуемый металлический поднос и погрузила его в ведро с холодной, чистой водой. Потом вернулась к пациенту и приложила поднос к ушибу. Товарищ Корвуса зашипел сквозь зубы.       — Держите вот так, — сказала она им и поймала полный растерянности взгляд Корвуса. — Что? У нас здесь льда нет.       Чем же теперь смазать повязку?.. Подойдет ли корень зандера?.. Ева оглянулась на Сири — она возилась с мелкими ранами рекрутов, и дергать ее не хотелось. Что ж, попробуем корень зандера.       Ева в толкушке размяла корень, в другой емкости смешала браминий жир и тыквенное масло. В теории — из растительного масла и животного жира должна получиться основа для мази. На практике — сейчас узнаем. К смеси она добавила размятый корень зандера и щедро нанесла все это на бинт.       Она обернулась на Корвуса и обнаружила, что он все это время наблюдал за ее действиями. Ева почувствовала, что к щекам прилил жар, да и сама она ощутила жгучий стыд.       — Я сделала что-то не так? — спросила она. — Я не знаю, как вы тут… справляетесь без медикаментов.       Корвус отрицательно мотнул головой.       — Нет-нет! — заверил он ее. — Я, правда, не знаю как это делается… Точнее знаю, как обращаться с целебным порошком… А вот с таким… В общем, я думаю, у тебя отлично получается.       Сформировать осмысленное предложение Корвус не смог — его уши предательски покраснели, и он замолчал.       Очередь из легионеров все еще не могла перестать обсуждать прошедшую тренировку. Рекрут поднял руки, чтобы Еве было удобнее обмотать повязку вокруг его ребер.       — Придержи тут, пожалуйста, — попросила Ева. Корвус помог закрепить повязку, чтобы она не съехала. Это не ускользнуло от внимания прочих легионеров — они были похожи на сплетниц на рынке, что не могли пропустить и крошечной новости мимо своих ушей.       — Смотри, какой заботливый.       — Ага. Нашел себе повод чаще заглядывать в лазарет.       Легионеры загоготали. Корвус пропустил издевку мимо ушей и даже не обернулся.       — Губа не дура!       — Не забывайся, Корвус, женщина с волосами — не для тебя.       Ева растерянно подняла глаза. Это что еще значит?..       На сей раз Корвус разозлился — Ева хорошо видела это по тому, как он сжал кулаки.       — Заткнитесь, — процедил он сквозь зубы.       — Да ладно тебе, не крысись! — отмахнулся один из рекрутов и плюхнулся на скамью около Сири, которая в ту же секунду запорхала над ним как бабочка. — Стоило легату заметить тебя, как ты совсем зазнался!       Корвус замер. На его лице мелькнула гордость, но он тут же напустил на себя равнодушие.       — Он всех замечает.       — Не всех, — возразил рыжий легионер из очереди. — На меня он вообще не смотрит.       Ева наконец закончила обматывать бинт вокруг тела рекрута и принялась завязывать узел с намеренной медлительностью — стоит ей закончить, как Корвус уйдет, а разговор завершится. Допустить этого нельзя — любая информация, даже такая бессмысленная, могла оказаться полезной.       — Он и сегодня смотрел на тебя, когда ты выбил щит у Маркуса. Прямо так, — рыжий выпрямился и изобразил неподвижную тяжесть взгляда.       — Я слышал, что в юности он тоже дрался, как одержимый.       Корвус резко вскинул голову, и в его голосе прорезались жесткие нотки:       — Не сравнивайте.       — А что? Ты сегодня пятерых уложил. И здоровенного Маркуса — тоже!       — Потому что он был слишком медленным, — сухо ответил он.       Товарища Корвуса пришлось выпустить из своих рук — Сири уже начала бросать на нее подозрительные взгляды.       Корвус тоже смотрел на нее — однако, его взгляд не был обвиняющим, скорее просто внимательным и любопытным.       — Теперь ты, — сказала Ева, указывая на его щеку.       — Это пустяк, — отмахнулся он. — Простая царапина.       — Садись.       Корвус послушался. Когда она подошла ближе, он чуть задержал дыхание — едва заметный вдох, словно он готовился к удару, хотя ее пальцы касались кожи осторожно.       Порез был неглубоким, но грязным.        — Надо промыть.       — Не обязательно.       — Обязательно.       Она смочила тряпку в кипяченой воде и аккуратным движением прижала к ране. В глазах Корвуса не было той грубости, что у остальных легионеров. И сам он был… как будто более добрым человеком.       — Ты помог тогда, во время родов, — тихо сказала Ева, наклонившись ближе. — Я очень ценю это.       Корвус растерянно моргнул и пожал плечами.       — Любой бы помог.       — Не любой.       Она в последний раз прикоснулась мокрой тряпкой к его лицу и кинула ее в ведро с прочими грязными кусками ткани.       — Все.       Корвус поднялся со стула.       — Спасибо.       Ева кивнула. Он был единственным, от кого она услышала слова благодарности.       Когда Корвус вышел, она заметила, что его взгляд снова метнулся в сторону тренировочной арены — туда, где, вероятно, все еще находился легат.       Ева отжимала бинты. Вода стекала по ее запястьям, капала на пол. Она смотрела, как красные пятна расползаются в бочке, превращаясь в бледно-розовую взвесь.       Сири перебирала инструменты, проверяя, все ли на месте. Две рабыни, Ина и Марта, полоскали тряпки в мутной воде. Казалось, что запах крови въелся в брезент навеса, в одежду и кожу. В клинике папы так пахло один раз, в операционной, когда они пытались спасти сильно раненного пациента, которому не повезло наткнуться в горах на стаю гекконов.       После того, как все рекруты покинули лазарет, он словно замер, как сытое дикое животное, наевшееся крови и теперь сонно переваривающее ее в тишине. Снаружи все равно слышались удары — жизнь в лагере кипела. Под навесом остались только женщины, и Ева на короткий миг чувствовала себя почти в безопасности. Опять хотелось есть — утром их кормили безвкусной баландой и лепешкой. Видимо, мясо еще нужно было заслужить, и это правило казалось Еве каким-то глупым. Как рабы будут трудиться, если постоянно чувствуют голод? Тяжело насытиться, когда в твоем рационе одни углеводы. У многих рабов была серая кожа, худые конечности, но даже при всем своем анемичном состоянии они таскали тяжелые мешки, ведра и работали в поте лица! Зато легионеры сияли здоровым румянцем и явно не знали, каково считать часы до ужина.       Сири бросила на Еву короткий взгляд.       — Не дави так, а то порвешь.       Ева вынырнула из своих мыслей и ослабила пальцы.       — Извини.       В другой части лазарета копошился Мэтт, трехлетний сын Марты. Перед мальчиком стоял мешок с испорченными зернами, и он раскладывал их в кучки, сортируя по каким-то своим критериям. Легионер, что спал с Мартой, в жены ее не взял, и сына признавать своим тоже не спешил. Мэтт был слабым, в рекруты таких не брали, а потому его ждала незавидная участь — до конца своих дней быть рабом, без защиты и статуса. В силу своего возраста он еще не мог понять, какое будущее его ожидает, но взгляд у него уже был совсем не детским.        На кровати тихо застонала женщина — одна из рабынь. Ее спина была исполосована плетью.       Ева подошла к ней с миской теплой воды.       — Повернись, — произнесла она мягко.       Женщина послушалась. В ее глазах не было никаких эмоций: ни слез, ни гнева. Только пустота и полное принятие.       Ева принялась смывать запекшуюся кровь. Кожа была вздутой, воспаленной, и от каждого прикосновения женщина вздрагивала.       — За что тебя наказали?       — За то, что уронила ведро.       Ева сжала губы в тонкую нить. В ее памяти вспыхнули строки: «Терния и волчцы призрастит земля тебе»… Разве все эти люди заслужили это? Какой грех они совершили, что теперь вынуждены волочить такое существование?..       Ева намазала раны мазью.       — Потерпи.       Сири подошла к бочке с водой и заглянула внутрь.       — Вода кончается. Эби, сходи к колодцу, — приказала она. Потом повернула голову к Еве, осмотрела рану женщины и кивнула с деловым видом. — Жить будет.       Будто это было главным…       К вечеру невыносимая жара начала спадать. И хотя Ева находилась в тени, под навесом лазарета, воздух все равно ощущался тяжелым, густым от пыли и запаха раскаленного железа. А от нескончаемой работы у нее сильно кружилась голова. Ева представила, каково женщинам на плантациях, — весь день они проводили под палящим солнцем, перевозили землю на тачках, таскали тяжелые мешки… Жуть.       Что сейчас делает папа? Как он там, без нее?.. Не хватил ли его удар из-за ее пропажи? Может быть, он пошел к ближайшему блокпосту НКР? А какой блокпост был ближайшим, если исключить Шэйди Сэндс? Аванпост Мохаве? Конечно, можно надеяться, что рейнджеры свяжутся с армией Республики, но станут ли они нападать на лагерь? Особенно — ради нее? Папа ведь не был какой-то сильно важной шишкой — да, он много сделал для развития БНП, но никто не захочет добровольно запихивать руку в улей с касадорами.       Но нечего падать духом! В ней та же кровь, тот же несгибаемый дух, что у ее смелой, храброй мамы, — а она в свои годы этих легионеров перебивала, как дутней!       Снаружи раздался гул. Далекий, как из-под земли, но с каждой секундой он приближался все ближе и сформировывался в более отчетливые звуки шагов, обрывочных команд и стонов.       — Носилки!       Сири среагировала мгновенно: одним махом освободила длинный стол, превратив в операционный, отдала команды рабыням — бинты, инструменты, кипяченая вода. Ева только моргнуть успела, а Сири уже откуда-то достала чистый передник. Даже папа не умел готовиться к срочным операциям с такой прытью — хотя, вероятно, дело было в отсутствии необходимости этой самой срочности…       — Ева, быстро мой руки!       Приказной тон Сири быстро вернул ее в реальность, и Ева метнулась тщательно намыливать ладони.       Тут же палаточный проем заслонили фигуры, перекрыв солнечный свет. Внутрь внесли легионера с окровавленным бедром — кровь пропитала ткань до самого колена. За ним — еще двоих. У одного было прострелено плечо, у другого — располосован бок, и к мокрой коже прилипла дорожная пыль. В палатке мгновенно стало тесно.       — Конвой НКР, — бросил один из сопровождающих. — Устроили засаду возле шахты… Поганое отребье.       Еву будто с ног до головы пронзили током.       НКР.       — Сколько? — резко спросила Сири.       — Четверо мертвы. Эти пока что живы.       Рабыни оттеснились к стенам. Легионеры уложили раненого с прострелом — после короткого спора решили, что он важнее, — и сорвали с него одежду. Кровь была темно-вишневой и медленной струей сочилась вниз, на стол. Повезло, что пуля не задела артерию — иначе не протянул бы он и пяти минут.       — Поставь капельницу с физраствором, — приказала Сири, а сама стала накладывать на рану давящую повязку.       Ева обработала локтевой сгиб легионера антисептиком. Ина соединила катетер с пакетом физраствора, легко вогрузила его на штатив — у нее были длинные конечности, и в росте она превосходила многих легионеров. Ева натянула кожу на сгибе локтя, взяла протянутую Иной прокипяченную иглу и без труда ввела ее под кожу — вены у легионера были яркими, четкими. Убедившись, что игла расположена правильно, зафиксировала ее бинтом.       Сири пальпировала легионерское плечо и хмурилась. Ева и сама видела, что сквозного отверстия нет.       — Пуля внутри, да?       — Да, — ответила Сири. — Но неглубоко. Будем доставать.       Ева покосилась на бледное лицо легионера и насквозь пропитанный кровью рукав его одежды.       — Он выдержит?       — Если замолчишь и будешь держать его крепче, — выдержит.       Ева подала Сири скальпель. Нужно было сделать разрез по ходу раневого канала, чтобы обеспечить доступ к пуле. Но как только скальпель вошел под кожу, легионер резко раскрыл глаза и заметался на столе, завопил как ненормальный. Ева попыталась удержать его за плечи, но толку было мало — он выдернулся из ее хватки, игла выскользнула из его вены.       Один из его товарищей пришел на помощь — эмалированный таз с грубым звоном встретился с его головой. Буйный пациент замер и повалился обратно на стол.       Ну… дико, зато действенно.       Обезболивающее берегли в лазарете точно зеницу ока, и на всякие обыденные случаи, вроде пулевых ранений, не тратили.       Они вернулись к работе. Пока Ева промакивала кровь, Сири ввела щипцы в канал и осторожно захватила пулю. Медленно извлекла ее и выбросила на поднос.       — Справишься дальше сама? — бросила она, оглядывая прочих пострадавших. — Надо промыть рану и зашить. Сделаешь — сразу же ко мне!       Не дожидаясь ответа, Сири оставила ее одну.       Ева стала промывать рану. Легионеру все-таки несказанно повезло — помимо того, что пуля не застряла глубоко, еще и само ранение не сильно загрязнилось. Взяв иголку и нитку — какое-то жалкое, дикарское подобие на стерильную хирургическую нить — она начала накладывать швы.       Раненый вдруг открыл глаза, и Ева на него отвлеклась. У него был мутный, не совсем осмысленный взгляд, и смотрел он будто сквозь нее.       — Они… в форме… с флагом медведя… — прохрипел он. Возможно, принял ее за своего товарища?.. — Как из-под земли…       Внутри Евы поднималось мрачное возбуждение, торжество. Будто в темноте наконец-то прорезался свет. Она склонилась ниже, чтобы он не увидел ее глаз.       Легионеры внесли еще раненых, одного — положили на соседний стол. Ева скосила глаза на них — разбитое лицо, перебитая кисть.       — Они знали наш маршрут, — услышала она. — Я думаю, кто-то слил…       — Заткнись! — рявкнул другой. — Следи за языком!       Его слова зазвенели у нее в голове.       Кто-то слил…       Республика продолжает действовать, бьет в уязвимые места Легиона! Может быть, даже имеет шпиона внутри лагеря. Значит, возможно…       — Ева! — голос Сири вернул ее к реальности. — Швы!       Она подошла к следующему раненому, взяла иглу. Руки ее не дрожали — она сшивала плоть быстро и аккуратно, будто закрывала прореху в ткани. С каждым стежком мысли упрямо возвращались к одному: НКР рядом. Они не забыли про свою землю.       Закончив с одним легионером, Ева перешла к следующему, у которого был глубокий порез на бедре. Он уже разорвал на себе штанину для ее удобства. Ева смочила ткань в кипяченой воде и склонилась над его бедром.       — Нужен врач!       Ева обернулась — у входа стояла незнакомая рабыня с пепельным лицом, и вид у нее был крайне забитый и несчастный.       — Сейчас? — раздражение в голосе Сири было почти физическим. — Ты видишь, что здесь творится?       Рабыня сложила руки перед собой, склонила голову — она была тонкой, почти прозрачной в свете масляных ламп. Глаза ее были странными — мутными и неподвижными.       — Господину нужен врач.       Сири шумно выдохнула.       — Ну конечно, именно сейчас… — она оглядела столпотворение в лазарете, и ее взгляд остановился на Еве. — Иди. Я тут закончу.       — Я?..       — Ты, — отрезала Сири. После чего обратилась к рабыне: — Объясни ей, как себя вести. Она новенькая. И чтобы без глупостей!       Ева хлопнула глазами и растерянно взглянула на легионера, так и не получившей ее помощи. Встала, вытерла руки о передник, и, поравнявшись с рабыней, пошла вместе с ней к палаткам.       Снаружи уже темнело. Костры разгорелись ярче, тени от столбов и крестов вытягивались, как длинные черные пальцы какой-нибудь нечисти.       — Смотри в пол, — сказала рабыня тихо, не замедляя шага. — Говори только если спросят. Не разговаривай без разрешения. Если прикажут встать на колени — встань. Если прикажут что-то другое — подчиняйся. Легат не терпит неповиновения.       Чего?!       Ева замедлила шаг.       — К кому мы идем?.. — переспросила она.       Рабыня повернула голову в ее сторону. Ева заметила, что взгляд у нее был стеклянным и не цеплялся ни за что. Зрачки были затянуты молочной пленкой, а белки — испещрены тонкими прожилками.       Она ничего не видит, — поняла Ева.       — К легату.       Окружающие звуки доносились до нее как из-под воды. Как будто Ева на мгновение потеряла слух, как эта женщина потеряла зрение.       Холод мучительно быстро поднимался от пяток к горлу. Она помнила легата — помнила достаточно, чтобы не желать встречаться с ним. Перед глазами вновь возникли изуродованные, обесчеловеченные тела Билла и Эммы.       — Не стой столбом.       Ева зашагала быстрее.       — Что с твоими глазами? — все же полюбопытствовала она больше из-за врачебного интереса.       — Я смотрела туда, куда не должна была смотреть.       Ева нахмурилась.       — Куда?       — На лицо легата.       Ее тон был абсолютно спокойным, будничным, и это поразило Еву больше всего.       — За это?..       — За это. Я увидела его лицо. Никому не позволено смотреть на лицо легата.       Внутри груди ощущался неприятнейший комок, словно Ева целиком проглотила колючего ежа.       — Он… выколол тебе глаза?       — Это была моя вина. Я забыла свое место.       Руки мелко задрожали от страха. Лишаться зрения в перспективе ей не хотелось вовсе. Стать такой же покорной, рассуждающей о своем низком, рабском месте, — равносильно смерти.       Они прошли мимо ряда палаток, больше и плотнее натянутых, чем остальные. Возле одной стояли два вооруженных воина — они расступились, даже не взглянув на нее.       Ева сглотнула. Рабыня настойчиво подтолкнула ее в спину.       — Иди.       Ева сделала вдох — воздух показался ей густым, как кисель. Она шагнула вперед, и полог палатки закрылся за ее спиной, отрезая шум лагеря. И пути к отступлению.       В палатке было жарко, пахло металлом, потом и сухими травами, тлеющими в жаровне. В свете единственной масляной лампы возникла огромная фигура. В прошлый раз впечатление Евы не было обманчивым, — он все так же был невероятно высоким, широкоплечим и казался больше всех людей, когда-либо встречавшихся у нее на пути. Маска скрывала его лицо — бронзовый оскал, застывший навсегда.       Дьявол, — мелькнуло у нее в голове.       Он сидел на низком деревянном стуле, чуть наклонившись вперед. Его торс был оголен, и Ева увидела множество шрамов, усеивающих его могучее, мускулистое тело. Казалось, будто он был высечен из скалы, причем только ради одного — воевать всю свою жизнь.       Плоть вокруг рваной раны уже начала распухать и темнеть, края кожи были натянуты — вокруг них гной собирался крапинами, светлыми бусинами.       Еву задушил жар — жар такого ужаса, что дышать было физически больно.       Не смотреть прямо… Говорить только если спросят…       Ева сделала неуверенный шаг и каким-то оголившимся животным инстинктом почувствовала, что поступает неверно. Она застыла на месте и неумело поклонилась.       — Добрый вечер… Я... Врач…       Ева зажмурилась. Какую же нелепицу она сейчас несет! Язык словно отсох и отказывался нормально функционировать.       — Где Сири?       — Сири сейчас занята, — затараторила она. — В лазарете переполох, меня послали вместо нее. Я — новый врач.       — Звание врача еще нужно заслужить, — отрезал он. Ева испуганно замерла и в замешательстве подняла на него глаза — прогонит сейчас, что ли?.. — Приступай.       Ева вытерла вспотевшие ладони об одежду и подошла ближе. Рядом с ним стоял второй стул — если она сейчас на него сядет, то аптечку и инструменты придется положить на пол… Похоже, ей предназначалось место на полу, в мужских ногах…       Ева разложила на табурет свои вещи. Уселась на колени, обработала руки и придвинулась к ране ближе.       Для начала необходимо было промыть рану и удалить гной. Мысленно она уже прикидывала, сколько займет лечение такого ранения — в лучшем случае около двух-трех недель, в зависимости от его иммунитета. От подобных расчетов радости в Еве не было совсем.       Рваная борозда шла поперек ребер, будто чьи-то когти выдрали из плоти кусок мяса. Ева коснулась края рана — воспаление усиливалось, и кожа была горячей. Ей вспомнилось, как в пути на них напал яогай, и это гнойное безобразие было, очевидно, его лап дело. Но с того дня прошла неделя! Зачем же этот страшный человек столько времени терпел? Пытался вылечиться самостоятельно?..       — Ты, — вдруг произнес он, и от неожиданности Ева вздрогнула. — Принимала роды в пустоши.       Ева медленно подняла на него глаза. Маска рассматривала ее, изучала. Нельзя смотреть на лицо, нельзя поднимать глаза! Ева резко опустила голову вниз, приковала взгляд к его торсу.       — Да.       — Ребенок выжил.       — Да.       Он замолчал.       Она начала медленно промывать рану, мягко прижимая влажную ткань, чтобы размочить засохшую кровь. Темные корки постепенно отставали от кожи. Ева покосилась на его гигантские руки, — с какой легкостью они могли бы раздавить ее череп.       Когда рана очистилась настолько, что можно было рассмотреть ее дно, Ева взяла пинцет. Внутри скопился густой гной — его нужно было удалить, иначе заражение только бы усилилось. Она слегка надавила на края раны, — желтоватая жидкость выступила наружу. Ева промокнула ее чистой тканью и снова промыла рану, осторожно направляя струю воды внутрь. Она старалась не давить слишком сильно, чтобы не повредить ткани. И не доставить легату еще больше боли — Ева боялась, что он мог разозлиться на нее за это. Закончив, она взяла скальпель.       — Что ты делаешь? — голос его звучал глухо и предупреждающе.       — Нужно открыть карман, — пояснила Ева. — Иначе гной останется внутри. Но… это будет больно, а у меня нет обезболивающего.       — Делай.       Она сделала небольшой разрез вдоль раневого кармана, и гной снова выступил наружу. Ева очищала полость, пока ткань не перестала желтеть.       Теперь рана выглядела гораздо чище: края ее были воспаленными, но жизнеспособными. Промыв ее еще раз, Ева положила в глубину узкую полоску ткани, чтобы оставался отток жидкости.       Лампа тихо потрескивала. Маска блеснула в свете — легат чуть повернул голову.       — Имя.       Его приказной тон вывел ее из глубокой сосредоточенности. Ева вновь вздрогнула и не сразу поняла, что он хочет от нее.       — Ева.       — Чужое. В Легионе нет таких имен.       Она ничего не ответила — накладывала повязку, стараясь лишний раз не касаться его кожи. Не смотреть, не перечить, быть тихой…       — Что оно значит?       — Это имя первой женщины.       — Первая… женщина, — повторил он, будто пробовал эти слова на вкус.       — Из Библии, — слова стали выходить из Евы сами, просто потому что молчать было страшно, а его огромная, жуткая фигура будто требовала пояснений. — Она была создана Богом и стала матерью всех живущих.       — Ты говоришь о Марсе?       Какой еще Марс?..       — Э-э-э, нет. Я говорю о Боге, об Иисусе Христе. Тот, что создал весь мир, всех людей, и… вас.       Легат как-то раздраженно повел плечом, и Ева услышала усмешку сквозь прорехи маски.       — Меня создал Легион и Марс. Может быть, твой Бог создавал только женщин и рабов…       В его голосе послышалась тень пренебрежения, как будто в его мире рабы, женщины и легионеры не могли происходить от одного Творца. Ева сжала пальцы и вскинула на него глаза.       — Есть только один Бог, что создал все существующее на этом свете!       В палатке ощутимо стало холоднее, несмотря на жар огня. Легат поднялся. Теперь он действительно казался огромным, особенно когда она сидела на полу. Ева отскочила от него, за секунду оказавшись на ногах.       — Я закончила, — она опустила голову. — Повязку нужно менять каждый день.       Какое-то время он молчал, и ей почему-то показалось, что он сейчас ударит ее своей лапищей.       — Значит, будешь приходить каждый день.       Кажется, все обошлось? Он не ударит ее, не вырежет глаза? Она может идти?       Ева машинально кивнула. Она собрала инструменты и выскочила за полог палатки.       А не накажет ли он ее за то, что так неуважительно покинула его обитель?..