4. Пекин

Олимпиада. Пекин. Февраль 2022. Командный турнир Они узнали новость за три дня до начала женских соревнований. Вернее, не узнали — им сказали. Коротко, сухо, без объяснений. В командник взяли Камилу. Маша сидела на кровати в номере и смотрела в одну точку на стене. Саша рядом — такая же застывшая, только пальцы теребили край одеяла, наматывали нитку, снова распускали. В телевизоре шла трансляция. Камила выходила на лёд. — Выключи, — тихо сказала Саша. Маша не пошевелилась. — Маш, выключи нахуй. — Не могу. Саша сама вскочила, схватила пульт, нажала кнопку. Экран погасился. В комнате стало тихо — только их дыхание и гул вентиляции где-то за стеной. — Я так хотела эту медаль, — сказала Саша. Голос у неё был чужой, сдавленный. Маша повернулась к ней. Посмотрела внимательно — на то, как Саша кусает губу, как пальцы всё ещё теребят одеяло, как ноготь срывает нитку, и та всё больше расползается. — Знаю. — Это нечестно. — Знаю. Саша отвернулась к стене. Маша видела, как вздрагивают её плечи. Сначала мелко, потом всё сильнее. — Эй. — Маша подошла, села рядом. Обняла, притянула к себе. — Иди сюда. Саша уткнулась лицом ей в плечо и разревелась. Не тихо, не красиво — навзрыд, как ребёнок, у которого отобрали самое дорогое. — Я столько пахала... — слова вырывались вместе со всхлипами, она задыхалась, говорила и плакала одновременно. — Столько лет... пять четверных учу... а они... они даже шанс не дали... — Я знаю, Саш. — Маша гладила её по голове, по спине, как маленькую. — Я знаю. — Почему так? Почему они выбрали её, а не меня? Я же лучше! Я прыгаю больше! Я... — Тш-ш-ш. — Маша прижала её крепче. — Тише, тихо. — Я не могу тихо! — Саша отстранилась, посмотрела на неё красными, опухшими глазами. В них была боль, злость, отчаяние. — Ты понимаешь? Я не могу! Я хотела эту медаль! Я хотела стоять там, на пьедестале, с ними! А я сижу здесь и смотрю, как кто-то другой... — Я понимаю. — Маша смотрела ей прямо в глаза. — Правда понимаю. — Правда? — Правда. Я тоже здесь сижу. Саша вытерла слёзы рукавом, размазав остатки туши по щеке. Посмотрела на свою руку, на чёрные разводы, и вдруг криво усмехнулась. — Я сейчас как панда. — Красивая панда. — Маша фыркнула. — Иди ты. — Сама иди. Саша шмыгнула носом, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты хоть не плачешь. — Плачу. — Маша усмехнулась уголками губ. — Внутри. — Сука. — Ага. Они помолчали. Саша вытерла лицо ладонями, вздохнула глубоко, как после долгого бега. — Знаешь, что я поняла? — сказала Саша через минуту. — Что? — Командное золото — это круто. Но личное — наше. Ты прыгнешь свой аксель, я прыгну свои пять. И мы порвём всех. — Обязательно. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. Глаза всё ещё были мокрые, но в них появилось что-то тёплое. — Ты моя лучшая подруга, знаешь? — Знаю. — Иди ты. — Сама иди. Они слабо улыбнулись друг другу. — Пошли есть? — спросила Саша, шмыгнув носом. — Ты серьёзно? — Я заедаю стресс. — У тебя всегда стресс. — Значит, всегда есть повод. Саша встала, потянулась, и вдруг засмеялась — хрипло, со слезами, но засмеялась. — Ты представляешь, я сейчас выйду в коридор с такой рожей? На меня все будут смотреть как на психованную. — Ты и есть психованная. — Маша закатила глаза, но тоже засмеялась. — Идём. — Саша схватила её за руку и потащила к двери. — Стой, дай хоть лицо приведу! — Не надо. Пусть видят настоящую красоту. Маша фыркнула и вытерла ей щёку большим пальцем. — Тушь размазана. — Плевать. Они вышли в коридор, и Саша, проходя мимо зеркала, показала сама себе язык. Маша заржала так, что на них обернулись какие-то китайские волонтёры. — Смотри, они думают, мы сумасшедшие. — Мы и есть сумасшедшие. — Это точно. Саша толкнула её плечом, Маша толкнула в ответ. Так они и дошли до столовой — пихаясь, смеясь, с размазанной тушью на пол-лица. *** Новость обрушилась за день до начала женского турнира. Маша сидела в номере и смотрела новости. По всем каналам только и говорили что о положительной пробе Камилы. Шум, истерика, журналисты, юристы, слёзы. Рядом сидела Этери. Молчала. Только пальцы сжимали кружку с остывшим чаем. — Что будет? — спросила Маша. Она не оборачивалась, смотрела на экран, но видела только отражение мамы в тёмном стекле. — Не знаю. — Этери покачала головой. — Но ты должна быть готова ко всему. — К чему? — Ко всему. — Я не хочу стать первой из-за этого. — Знаю. — Этери протянула руку, взяла её ладонь в свою. Пальцы у мамы были тёплые, чуть шершавые. — Но такова жизнь. — Мам, мне страшно. — Знаю. — Этери сжала её руку. — Мне тоже. Маша повернулась к ней. Посмотрела долго, изучающе — в мамины глаза, в морщинки вокруг, в эту знакомую линию губ. В уголках глаз у Этери блестело что-то — неужели слёзы? Маша моргнула, и видение исчезло. — Можно я тебя обниму? — Можно. Они обнялись. Крепко, как тогда, ночью, полгода назад. *** Камилу допустили. Временное решение, до слушаний. Она вышла на лёд под оглушительную тишину — весь зал замер, когда она заняла стартовую позицию. Казалось, даже операторы перестали дышать. Маша стояла у бортика, сжимая пальцами холодный металл. Смотрела, не дыша. Рядом стояла Этери — неподвижная, как статуя. Камила прыгнула тройной аксель — чисто. Идеально. Зал выдохнул. Она закончила прокат и ушла со льда под аплодисменты, но в глазах у неё было что-то странное — пустота, будто она не здесь, будто всё происходит не с ней. — Номер Марии Розовой, — объявил диктор. Маша выдохнула. Поправила перчатки, одёрнула платье. Посмотрела на Этери — та стояла у бортика, скрестив руки, но в глазах было то самое тепло, которое ни с чем не перепутать. — Иди, — сказала Этери. Маша кивнула и выехала на лёд. Она заняла позицию. Музыка началась — и всё исчезло. Остались только звуки, лёд и её тело. Тройной аксель — чисто. Она приземлила и краем глаза увидела, как Этери чуть заметно кивнула. Каскад — чисто. Вращения — чисто. Она закончила и подняла глаза на табло. Цифры прыгали, складывались, замирали. 85.91. Второе место после короткой. В зоне kiss and cry Этери наклонилась к ней. Глаза у мамы были внимательные, тёплые. — Ты молодец. — Я знаю. — Маша улыбнулась, но в улыбке была лёгкая дрожь. — Нога? — Держится. — Маша чуть наклонила голову, глядя на маму снизу вверх. — Завтра всё решится. — Знаю. *** Маша не могла спать. Ворочалась, смотрела в потолок, считала удары сердца. За окном шумел незнакомый город, где-то сигналили машины, но звуки казались далёкими, неважными. В дверь постучали. — Маш, ты не спишь? — Саша. — Нет. Саша зашла. В пижаме, с растрёпанными волосами, с подушкой под мышкой. Легла рядом на кровать, прижалась спиной к её боку. — Боюсь, — сказала она. — Я тоже. — А вдруг у меня не получится? — Получится. — Маша повернулась к ней. В темноте не было видно лица, только силуэт. — Ты прыгаешь пять четверных. — А вдруг судьи... — Саш. — Маша взяла её за руку. Сжала пальцы. — Ты легенда. Что бы ни случилось завтра. Ты уже легенда. Саша молчала. Дышала глубоко, но неровно. Маша чувствовала, как дрожит её рука. — Поняла? — Поняла. — А ты свой аксель прыгнешь? — спросила Саша. — Прыгну. — Точно? — Точно. — Маша улыбнулась в темноте. — А если больно? — Потерплю. — А если не получится? — Значит, не судьба. Саша повернулась к ней, придвинулась ближе. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Что ты прыгнешь. Потому что ты Машка. А Машки всегда делают то, что задумали. Маша улыбнулась. Они замолчали. Лежали, слушая дыхание друг друга. — Спокойной ночи, Машка. — Спокойной ночи, Саш. *** Утро было холодным и ясным. Маша вышла на разминку, сделала несколько кругов, попробовала прыжки. Нога слушалась. В раздевалке было тихо. Камила сидела в углу, ни на кого не глядя. Саша красила губы — ярко-розовые, как всегда, но руки у неё дрожали, и помада размазалась по подбородку. — Блин, — сказала она, увидев себя в зеркале. Маша подошла, взяла салфетку, стёрла разводы. — Спасибо, — выдохнула Саша. — Пожалуйста. — Я сейчас выйду и сделаю это. — Сделай. — А ты? — И я. Саша посмотрела на неё. Глаза у неё были серьёзные, без обычной дурашливости. — Удачи, Машка. — Удачи, Саш. Они обнялись. Прокат Саши Маша смотрела из зоны ожидания. Не дыша. Четверной флип — чисто. Четверной лутц — чисто. Каскад четверной лутц — тройной тулуп — чисто. Ещё один четверной — чисто. И ещё один. Пять четверных. Чисто. Саша стояла на льду и плакала. Плакала от счастья, от облегчения, от всего сразу. Она сделала это. Маша смотрела на неё и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она была рада. Безумно рада за подругу. Потом наступила её очередь. Она подъехала к бортику, где стояла Этери. Посмотрела на неё — долго, внимательно, вбирая в себя этот взгляд. — Ну что, мам? — Сделай это. — А если не получится? — Получится. Ты готова. Маша улыбнулась и поехала на старт. Музыка началась. Она скользила по льду и чувствовала, что нога... не болит. Совсем не болит. Исчезла куда-то, растворилась. Четверной аксель — чисто. Первым же прыжком. Она выдохнула — полетело. Четверной тулуп — чисто. Четверной сальхов — чисто. Четверной лутц — чисто. Она закончила и остановилась, тяжело дыша. Посмотрела на табло. Цифры прыгали, складывались, замирали. Выше, чем у Саши. Выше всех. Золото. Она подъехала к маме. Этери плакала. — Я сделала это? — Ты сделала. — Нога не болит. — Чудо. — Нет. — Маша посмотрела на неё. В глазах блестели слёзы, но улыбка была счастливая. — Ты. *** Камила каталась последней. Она вышла на лёд под тяжёлую, гнетущую тишину. Весь зал знал. Все ждали. Первый прыжок — падение. Второй — ошибка. Третий — ещё одна ошибка. Она боролась. Пыталась собраться, цеплялась за каждое движение. Но было видно — не её день. Совсем не её день. Когда прокат закончился, Камила стояла на льду и смотрела в одну точку. Не двигалась. Просто стояла. Потом медленно, очень медленно поехала к бортику. Оценки вышли. Четвёртое место. Тишина в зале сменилась гулом. Кто-то аплодировал, кто-то перешёптывался. Камила закрыла лицо руками и разрыдалась. Прямо у бортика, не в силах двигаться. Тренеры окружили её, пытались увести, но она не шла — просто стояла и плакала навзрыд, уткнувшись в чьё-то плечо. Маша смотрела на это и чувствовала, как внутри всё сжимается. — Мам, — тихо позвала она. Этери обернулась. — Мам, это пиздец. — Что? — Это пиздец. Весь этот спорт — пиздец. Посмотри на неё. Посмотри на всех нас. Мы же дети. Мы просто дети, а нас тут рвут на части. Этери молчала. Смотрела на Камилу, на тренеров, на суету вокруг. — Да, — тихо сказала она. — Иногда это пиздец. — Не иногда. Всегда. — Не всегда. Но сегодня — да. Она перевела взгляд туда, где должна была быть Саша. Саша стояла у тренерского бортика, и Маша видела, как она плачет. Не красиво, не тихо — навзрыд, как ребёнок, у которого отобрали самое дорогое. Рядом стояли тренеры, кто-то пытался к ней подойти, но она отталкивала всех. — Не надо! — крикнула она, когда кто-то протянул руку. — Отойдите! Все отойдите! Они отходили. Не знали, что делать. Растерянно переглядывались. Маша подошла ближе. Остановилась в двух шагах. — Саш. — Уйди. — Не уйду. — Уйди, я сказала! — Нет. Саша подняла на неё глаза. Красные, опухшие, злые. — Ты не понимаешь! Ты выиграла! У тебя золото! А у меня... у меня опять серебро! Опять! — Понимаю. — Нет! — Понимаю, Саш. Я всё понимаю. Маша сделала шаг. Ещё один. Села рядом на корточки, прямо в коридоре, не обращая внимания на людей, на камеры, на всё. — Помнишь, ты мне говорила: «Если что — я рядом»? Саша всхлипнула. — Помнишь? — повторила Маша. — Помню. — Так вот. Я рядом. Саша посмотрела на неё. Долго, очень долго. А потом уткнулась лицом ей в плечо и разревелась ещё сильнее. — Я так хотела, — всхлипывала она. — Я так старалась. Я пять четверных прыгнула. Пять! — Я знаю. — А они... они всё равно... — Я знаю. — Это нечестно! — Знаю. Это пиздец, а не справедливость. Саша засмеялась сквозь слёзы. — Ты и твой мат. — Мой мат лечит. — Лечит? — Ага. Проверено. Саша вытерла слёзы рукавом, размазав остатки туши по щеке. — Я страшная? — Как черт. — Спасибо. — Пожалуйста. — Пошли? — Пошли. Они встали и пошли к пьедесталу. *** Они стояли на пьедестале. Маша на верхней ступени, Саша рядом, чуть ниже. Каори Сакамото — на третьей. Маша стояла и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Смотрела на флаг, на трибуны, на Сашу рядом. Когда гимн закончился, Саша повернулась к ней. — Красиво, — сказала она. Голос был хриплым после слёз. — Ага. — Ты молодец. — И ты. Потом была фотосессия. Фотографы, вспышки, улыбки. Маша улыбалась, но краем глаза всё время следила за Сашей. Та улыбалась тоже — но глаза были грустные. Очень грустные. — Эй, — тихо сказала Маша, когда фотографы на минуту перестали щёлкать. — Иди сюда. — Зачем? — Просто иди. Саша подошла ближе. Маша обняла её, прижала к себе. — Тихо, — шепнула она. — Ты молодец. — Знаю. — Ну и хорошо. Когда началась общая фотосессия с Каори, Маша сняла свою медаль. — Ты чего? — удивилась Саша. Маша ничего не ответила. Она взяла свою золотую медаль за ленту, повертела в руках, посмотрела на Сашу долгим взглядом. Потом шагнула вплотную, почти впритык, и надела медаль сразу на две шеи — так, что золото легло между ними, касаясь и её груди, и Сашиной. — Ты с ума сошла? — ахнула Саша. — Тихо. Сейчас фоткают. — Маш... — Я сказала — тихо. Саша замерла. Фотограф щёлкнул. Потом ещё. И ещё. Маша стояла рядом, прижавшись плечом к плечу, и у них была одна золотая медаль на двоих. — Ненормальная, — шепнула Саша. — Знаю. — Зачем? Маша повернула голову, посмотрела ей прямо в глаза. Взгляд был тёплым, чуть влажным. — Чтобы ты знала. Ты тоже чемпионка. Не по бумажкам, а по-настоящему. Саша смотрела на неё. Глаза снова стали мокрыми. — Дура. — Сама дура. — Я тебя люблю. — И я тебя. Каори смотрела на них и улыбалась. — You are crazy, — сказала она. Маша открыла рот, чтобы ответить, но Саша вдруг ткнула её локтем и зашептала на ухо: — Чё она сказала? Я ни хрена не поняла. — Сказала, что мы сумасшедшие. — А, ну это да. — Ответить хочешь? — А че отвечать? — Ну, скажи что-нибудь. Саша задумалась на секунду, потом повернулась к Каори, улыбнулась во все тридцать два и сказала громко и чётко: — Ебать, переведи, пожалуйста, я ничего не поняла! Маша заржала так, что чуть не свалилась с пьедестала. Каори смотрела на них круглыми глазами, явно не понимая, что происходит, но потом тоже засмеялась — потому что невозможно было не смеяться, глядя на них. — What? — спросила Каори. — She said... — Маша вытирала слёзы, пытаясь говорить. — She said... oh my god, I can't... — Ты чё ржёшь? — Саша толкнула её. — Переведи нормально! — Я не могу, это бессмысленно переводить. — Ну и хуй с ним. Каори, всё ещё улыбаясь, обняла их обеих. Маша чмокнула Сашу в макушку, Саша фыркнула и ткнула её локтем в бок. — Медаль верни, — сказала она. — А если не верну? — Убью. — Ладно, ладно. Маша сняла медаль, надела обратно на себя. Саша поправила свою, посмотрела на неё, потом на Машу. — Знаешь что? — Что? — Я это фото в рамку повешу. — Какое? — Где мы с твоим золотом. Маша засмеялась. — Вешай. Фотографы щёлкали без остановки. *** Илья Чемпионат США прошёл в начале января. Илья вышел на лёд и сделал всё, что мог. Второе место. Лучший прокат в сезоне. — Ты молодец, — сказали отец и тренер, хлопнув его по плечу после объявления результатов. — Спасибо. — Теперь ждём. — Чего? — Решения федерации. Он ждал три дня. Не спал толком, не ел, только тренировался — потому что не умел иначе. Каждый раз, заходя на прыжок, думал: это мой шанс. Я должен быть там. Звонок раздался вечером третьего дня. — Илья, — голос тренера был сухим, официальным, — они выбрали другого.  Он не помнил, как положил трубку. Как дошёл до своей комнаты. Как сел на кровать и уставился в стену. Ему было 17. Это должна была быть его Олимпиада. Он не плакал. Просто сидел и смотрел в одну точку, пока за окном не стемнело. Потом встал и пошёл на тренировку. Потому что не умел иначе. *** Он не смотрел трансляции. Не мог. Каждый прыжок, каждая оценка напоминали о том, чего его лишили. Он тренировался. Падал, вставал, снова падал. Четверной аксель не давался — может быть, потому что в голове было слишком много злости. — Илья, — говорил отец, глядя на его очередное падение, — ты слишком напряжён. Расслабься. — Я расслаблен. — Ты сжимаешь зубы так, что они трещат. Это не расслабленность. — А что это? — Это боль. Отпусти её. — Не могу. — Сможешь. Иначе никогда не прыгнешь. *** Он включил трансляцию. Потому что не мог не включить. Потому что где-то глубоко внутри надеялся, что это поможет забыть о себе. Он увидел прокат Саши Трусовой. Пять четверных. Чисто. Илья вскочил с кровати и заорал: — Да! Да, чёрт возьми! Ты сделала это! Он сам не понял, почему так кричит. Почему у него сжимается горло. Почему на глазах выступают слёзы. Потом на лёд вышла Маша. Он видел её раньше. Знал её имя. Знал, что она дочь Тутберидзе. Знал, что она прыгает четверной аксель. Но никогда не смотрел так внимательно. Она прыгнула. Четверной аксель. Чисто. У него перехватило дыхание. — Ни хрена себе, — прошептал он. — Ни хрена себе... Он смотрел, как она катается, как летает по льду, как улыбается в конце. И внутри что-то происходило. Что-то, чего он не мог объяснить. Когда она подъехала к бортику и обняла маму, у него защипало в глазах. — Да что со мной? — спросил он вслух. В комнату зашла мама. — Сынок, ты не спишь? — Нет. Смотрю. — Красиво, правда? — Очень. Мама села рядом на кровать. Помолчала. — Знаешь, у меня есть одна старая фотография, — сказала она негромко. — Давняя ещё. Когда ты родился, мы были в Штатах. Я тогда случайно встретила Этери Тутберидзе. Она только родила дочку. Мы разговорились, даже сфотографировались вместе на память. Илья повернулся к ней. — Фотография? С ними? — Да. Сейчас покажу. Мама вышла и вернулась с потрёпанным альбомом. Полистала, нашла нужную страницу. Протянула ему. Илья взял альбом. На старой, чуть выцветшей фотографии были две женщины с младенцами на руках. Одну он узнал сразу — его мама, молодая, счастливая, с маленьким свёртком. Рядом — женщина с твёрдым взглядом, в которой угадывалась Этери Тутберидзе. А на руках у неё — крошечная девочка в розовом конверте. — Это... это она? — Да. Маша Розова. Вы с ней родились почти в одно время. Представляешь? Илья смотрел на фото. На маленькую девочку, которая сейчас стояла на пьедестале с золотой медалью. — Можно я возьму? — Конечно, сынок. Он аккуратно вытащил фото из альбома. Долго смотрел. Переводил взгляд с фотографии на экран, где она всё ещё улыбалась, обнималась с Сашей. — Мам, а она знает? — Не знаю. Наверное, нет. — Значит, узнает. Он улыбнулся. Впервые за эту неделю — по-настоящему. Спрятал фото в ящик стола, рядом с ключами и старой зарядкой. Лёг спать. Завтра — новая тренировка. Четверной аксель. Он прыгнет его. Обязательно прыгнет.