6. Токио

Самолет летел над облаками уже четвертый час. Маша сидела у иллюминатора, поджав под себя одну ногу, и смотрела на бесконечное белое море облаков за стеклом — пушистое, мягкое, похожее на взбитые сливки. Иногда облачный слой разрывался, и внизу мелькала темная вода океана, блестящая под солнцем, как ртуть. Милка спала в переноске у ее ног, свернувшись в крошечный пушистый клубок. Белая шерстка смешно топорщилась во все стороны, а розовый нос подрагивал во сне. Иногда она дергала лапой и тихонько тявкала — наверное, гонялась за кем-то в своих собачьих снах. Маша наклонилась, поправила край пледа, которым была укрыта переноска, и улыбнулась. — Спит, — прошептала она. Этери сидела в соседнем кресле. В руках у нее была книга — какой-то детектив в мягкой обложке, купленный в аэропорту перед вылетом. Она читала, иногда хмурилась, перелистывала страницы, и по лицу ее было видно, что сюжет ее не очень-то увлекает. Маша знала этот взгляд — мама читала, но думала о чем-то своем. О чем — Маша догадывалась. — Мам, — позвала она негромко. Этери подняла глаза от книги. В них мелькнуло что-то теплое, почти неуловимое — то, что она редко показывала при посторонних. — М? — Спасибо, что поехала со мной. Этери чуть приподняла бровь, но уголки губ дрогнули. — Ты меня сто раз уже благодарила. — И сто первый раз поблагодарю. — Маша улыбнулась. — Правда. Я бы одна не справилась. С этой всей… ситуацией. Этери отложила книгу на колени, сняла очки и посмотрела на дочь внимательно. Складка между бровей — та самая, тренерская — на секунду проявилась, но тут же разгладилась. — Справилась бы, — сказала она спокойно. — Ты сильная. Но я все равно рада, что поехала. Давно никуда не выбирались вместе. А тут еще и Япония. Суши, храмы… собака твоя лохматая. — Милка не лохматая! Она пушистая! — Пушистая, лохматая. — Этери махнула рукой. — Один черт. Главное, что не лает в самолете. — Она воспитанная. — Это она у тебя воспитанная. А у меня бы лаяла. Маша фыркнула. — Потому что ты ее балуешь. В прошлый раз тайком колбасу давала, я видела. Этери сделала вид, что не услышала, и потянулась за книгой. Но Маша заметила, как она улыбнулась — чуть заметно, уголками губ. — Ничего я не давала, — сказала Этери в книгу. — Ага, конечно. — Отстань от матери. Маша засмеялась и отвернулась к иллюминатору. Внутри стало тепло. Вот так — с мамой, с Милкой, в самолете над океаном — было хорошо. Спокойно. Будто все правильно. Она снова посмотрела на облака. Белые, бесконечные. И подумала о том, как странно все сложилось. Ее позвали в Японию. На большое летнее шоу. Международное. С участниками со всего мира — Каори Сакамото, Шома Уно, Нейтан Чен, Юдзуру Ханю обещал появиться в качестве специального гостя. Имена звучали как заклинания из другой жизни. Из той жизни, где она выходила на лед под чужими флагами и слышала гимн, глядя на трибуны, полные незнакомых лиц. Та жизнь закончилась три с половиной года назад. Маша отвернулась от иллюминатора и посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях — спокойные, чистые. Без бинтов. Без свежих шрамов. Только старые, почти незаметные белые линии, которые она сама уже не всегда могла разглядеть, если не присматриваться. Она провела пальцем по самому заметному — тому, что остался с той самой ночи. Он был почти прозрачным теперь. Как воспоминание, которое уже не болит. Она думала о том, как странно все сложилось. Когда пришло приглашение, она сначала не поверила. Просто сидела и смотрела на письмо, перечитывая каждое слово по три раза. Международное шоу. И ее имя — в списке. Русская фамилия. В 2025 году. — Мам, это что, шутка? — спросила она тогда, протягивая телефон Этери. Та прочитала. Поджала губы — жест, который Маша знала с детства. Он означал, что мама думает. Серьезно думает. — Не похоже на шутку, — сказала Этери наконец. — Подпись есть, контакты, все официально. Печати, логотипы. — Но как? — Маша не могла уложить это в голове. — Ты же знаешь, что сейчас творится. Нас же… нас никуда не зовут. Вообще. Уже три года. Я уже привыкла, что международные старты — это где-то в прошлой жизни. — Знаю. — Этери отложила телефон и посмотрела на дочь. — Видимо, организаторы решили, что ты стоишь того, чтобы рискнуть. — Рискнуть? — Маша, ты же понимаешь, что это не просто приглашение. Это жест. Кто-то там, в Японии, решил, что политика политикой, а лед — это лед. И ты на этом льду — событие. Твой четверной аксель, твое имя, твои прокаты — они все еще имеют значение. Для людей, которые любят фигурное катание, а не политику. Маша тогда промолчала. А теперь, в самолете, за тысячи метров над землей, она снова прокручивала этот разговор в голове. Ее позвали. Несмотря ни на что. Она вспомнила Женю Медведеву. Та тоже получала приглашения на шоу, даже когда все уже началось. Женя вообще умела оставаться над схваткой — ее любили везде. В Японии особенно. Маша видела ее посты: вот она в Токио, вот в Осаке, вот с японскими фигуристами в каком-то караоке-баре, смеется, поет, живет. Женя всегда умела быть своей среди чужих. Может, поэтому ее и звали — она была не просто русской фигуристкой, она была Женей. Человеком, которого любят за то, кто он есть, а не за флаг. Маша не была Женей. Она была дочерью Этери Тутберидзе, олимпийской чемпионкой, прыгала четверной аксель и выигрывала золото в Пекине. Она была символом. И символы в такие времена обычно не зовут — их боятся. Слишком много политики. Слишком много риска. И все-таки ее позвали. «Почему?» — думала она, глядя на облака, которые теперь казались не просто облаками, а каким-то знаком. Может, потому что она ушла из спорта? Нет, она не ушла — она просто осталась за бортом международных стартов. Но каталась. В России, на внутренних соревнованиях, на шоу, на ледовых спектаклях. Каталась так, что видео разлетались по миру, несмотря на все блокировки и ограничения. Люди записывали экраны, пересылали друг другу, писали комментарии на ломаном английском: «She is still the best», «Quad Axel queen», «Come back». Она читала их иногда — украдкой, ночью, когда не могла уснуть. И каждый раз удивлялась: они помнят. Они все еще помнят. Может, поэтому. — О чем думаешь? — голос Этери вырвал ее из размышлений. Маша обернулась. Мама смотрела на нее поверх книги — внимательно, но без давления. В очках, с закладкой в руке, она выглядела почти по-домашнему уютно. Только напряженная складка между бровей выдавала, что она тоже думает. Тоже переживает. — О том, почему меня позвали, — честно сказала Маша. — И как успехи? — Никак. Не понимаю. Этери отложила книгу, сняла очки. Сложила их аккуратно на откидной столик. — Хочешь, скажу, что я думаю? — Ну. — Им нужен лед. Не политика. Лед. А ты — это лед. Настоящий. Без примесей. Ты прыгаешь то, что никто не прыгает. Ты катаешь так, что люди плачут. — Этери говорила спокойно, будто перечисляла пункты в списке продуктов. — Организаторы шоу хотят, чтобы зрители пришли и запомнили этот вечер на всю жизнь. Ты можешь им это дать. Все остальное — детали. Маша молчала, переваривая. В словах мамы была логика. Жесткая, тренерская, но логика. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Этери надела очки и снова взяла книгу. — Я тренер. Я в этом разбираюсь. И вообще, меньше думай о политике, больше — о прыжках. Ты сюда кататься приехала, а не заседать в ООН. Маша прыснула, прикрывая рот ладонью. — Заседать в ООН. Звучит как план Б. — План Б у тебя — это четверной тулуп с недокрутом. — Этери даже не подняла глаз от страницы. — Не советую. — Мам! — Что? Я серьезно. Недокрут — это минус GOE, ты знаешь. — Я знаю, но… — Вот и не спорь с матерью. Маша закатила глаза, но улыбнулась. Внутри потеплело. Вот за это она и любила эти разговоры — когда мама была не просто тренером, а мамой. Когда можно было болтать о ерунде и смеяться. Она снова посмотрела в иллюминатор. Облака расступились, и далеко внизу показалась земля — зеленые острова, вода, изрезанная береговая линия. Япония. Почти. Милка в переноске проснулась, зевнула, широко открывая крошечную пасть с розовым язычком, и тявкнула — требовательно, мол, «где мы?». — Скоро, мелкая, — сказала Маша, наклоняясь к переноске и просовывая пальцы сквозь решетку, чтобы почесать собаку за ухом. Милка тут же лизнула ей руку. — Скоро прилетим. Будешь японской собакой. Будешь есть суши. Сырую рыбу. Водоросли. Рис. — Она не будет есть суши, — подала голос Этери, не отрываясь от книги. Голос был сухой, но в нем слышалась усмешка. — Это была шутка. — Я знаю. Но на всякий случай предупредила. А то ты накормишь, а мне потом ветеринара искать. — Я не накормлю! Я ответственная! — Ага. — Этери перевернула страницу. — Ответственная она. В прошлый раз хотела дать ей шоколадку. — Это был горький шоколад! Он полезный! — Для собак — яд. — Я не дала же! — Потому что я отобрала. Маша хотела возразить, но не нашлась и только фыркнула, откидываясь в кресле. Этери, не глядя на нее, чуть улыбнулась — одними уголками губ, но Маша заметила. И улыбнулась в ответ. Милка снова тявкнула, требуя внимания. — Вот видишь, — сказала Маша, глядя в переноску. — Бабушка вредная. Суши не разрешает. — Бабушка все слышит. — Я знаю. — То-то же. Маша засмеялась и уткнулась лбом в холодный иллюминатор. Внизу проплывала Япония — зеленая, живая, чужая и одновременно манящая. Сердце билось быстрее. Она не знала, что ее там ждет. Но чувствовала — что-то важное. *** Токио встретил их жарой и влажностью, от которой сразу захотелось в душ. Маша вышла из аэропорта и зажмурилась — солнце било в глаза, отражаясь от стеклянных небоскребов. Все вокруг гудело, сверкало, двигалось. Огромный город жил своей жизнью — быстрой, шумной, чужой. Люди текли по тротуарам сплошным потоком, светофоры пиликали мелодично, где-то играла музыка из открытых дверей магазинов, пахло нагретым асфальтом, едой и чем-то цветочным. Но в этом было что-то волнующее. Что-то, от чего хотелось дышать глубже и смотреть во все стороны сразу. Маша поймала себя на том, что улыбается, сама не зная почему. Их поселили в отеле рядом с ледовой ареной — большой, светлый, с панорамными окнами в холле и живыми растениями в огромных кадках. Номер был на пятнадцатом этаже, с огромным окном на город. Маша первым делом выпустила Милку из переноски. Собака тут же начала обследовать территорию — обнюхала ковер, тщательно, сантиметр за сантиметром, залезла под кровать и чихнула от пыли, тявкнула на свое отражение в зеркальной дверце шкафа и попятилась, не понимая, почему «та собака» тоже пятится. — Нравится? — спросила Маша, садясь на корточки и наблюдая за этим цирком. Милка вильнула хвостом так энергично, что чуть не сбила с тумбочки гостиничный блокнот, и лизнула Машу в нос — горячим, мокрым языком. — Фу, Милка. — Маша засмеялась, вытирая нос. — Ну и ладно. Я тоже тебя люблю. Собака уже побежала к окну и встала на задние лапы, пытаясь заглянуть на улицу. Передние лапки скользили по стеклу, оставляя следы. — Там высоко, мелкая. Ты не достанешь. Милка тявкнула, будто споря — мол, «это мы еще посмотрим». — Ладно, смотри. Только не бойся. Маша взяла ее на руки и поднесла к окну. Собака замерла, глядя на город внизу — на крошечные машинки, похожие на игрушечные, на людей-муравьев, спешащих куда-то по своим делам, на бесконечные крыши, уходящие к горизонту. Глаза у Милки стали круглыми, как пуговицы. Она прижала уши, фыркнула и отвернулась, уткнувшись носом Маше в плечо. — Поняла. — Маша погладила ее по спине, чувствуя, как быстро бьется маленькое сердечко. — Высота — не твое. Бывает. У меня тоже от некоторых прыжков такое чувство. Она отошла от окна, села на кровать и посадила Милку рядом. Собака тут же свернулась калачиком, положив голову ей на колено, и закрыла глаза. — Устала, путешественница, — прошептала Маша, гладя ее. — Я тоже. Вечером была первая встреча участников — неформальная, в холле отеля. Маша спустилась вниз вместе с Этери. Внутри все дрожало — она не видела многих из этих людей годами. Кого-то — вообще никогда. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели, хотя в холле работали кондиционеры. В холле уже собралась небольшая толпа. Маша узнавала лица — Каори Сакамото стояла у стойки с напитками и смеялась над чем-то, что сказал ее тренер, запрокидывая голову и прикрывая рот ладошкой. Шома Уно разговаривал с кем-то по телефону, прижав плечом трубку и одновременно пытаясь налить себе воды из кулера — вода лилась мимо стакана, но он этого, кажется, не замечал. Нейтан Чен стоял в углу с кем-то из американской делегации и что-то обсуждал, жестикулируя — его руки двигались быстро, точно, будто он показывал дорожку шагов. — Маша! — Каори заметила ее первой. Она подбежала, улыбаясь во весь рот, и обняла — крепко, по-настоящему, без церемоний. От нее пахло чем-то цветочным и чуть-чуть льдом — привычный запах раздевалки, который Маша узнала бы где угодно. Теплые руки сжали плечи. — Давно не виделись! Как ты? — Нормально, — Маша улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — А ты? Золото чемпионата мира — это круто. Я смотрела трансляцию. Ночью у нас было, но я не спала специально. — Спасибо! — Каори засияла, ее глаза заблестели. — Я так рада, что ты здесь. Я боялась, что ты не приедешь. — Почему? Каори на секунду замялась, бросила быстрый взгляд по сторонам. Но потом махнула рукой — легко, будто отгоняя назойливую муху. — Неважно. Главное — ты здесь. И мы будем кататься вместе. Как раньше. Помнишь, на Гран-при в Японии? Ты тогда еще упала на разминке, а потом всех сделала. Маша засмеялась, вспоминая. — Помню. Я тогда думала, что умру от стыда. Прямо перед выходом — бах, и на льду. — А я думала: «Вот это характер». — Каори улыбнулась. — Ты встала и поехала, будто ничего не было. Я тогда очень тебя зауважала. — Спасибо. — Маша почувствовала, как внутри разливается тепло. — Правда. Они еще немного поговорили — о программах, о музыке, о том, кто что готовит для шоу. Каори сказала, что будет катать новый показательный под японскую балладу, и пообещала, что Маша «обязательно заплачет». Маша сказала, что не заплачет, и они поспорили на рамэн. Потом Каори убежала к Шоме, а к Маше подошел Нейтан Чен — высокий, спокойный, с неизменной вежливой улыбкой. — Привет, Маша. Рад тебя видеть. — Привет, Нейтан. — Она улыбнулась. — Как учеба? — Закончил. — Он чуть пожал плечами. — Теперь только катаюсь. Иногда скучаю по библиотекам. — По библиотекам? — Маша приподняла бровь. — Там тихо. И никто не требует четверных. — Он улыбнулся шире. — А ты? Как в России? — Катаемся. Внутренние старты, шоу. Все потихоньку. — Я видел твои видео. Четверной аксель все еще хорош. — Стараюсь. — Она усмехнулась. — А ты свои четверные не забросил? — Иногда прыгаю. — В его глазах мелькнул озорной огонек. — Для души. Они еще немного поболтали — о Японии, о планах на шоу, о том, кто из фигуристов что готовит. Нейтан рассказал, что будет катать что-то «странное и экспериментальное», и Маша пообещала посмотреть. Потом она вернулась к Этери, которая стояла в стороне и наблюдала за залом с тем самым выражением лица, которое Маша называла «режим разведчика». — Ну что? — спросила Маша. — Нормально. — Этери кивнула. — Люди хорошие. Лед, говорят, отличный. Завтра попробуем. — Я уже хочу. Прям сейчас бы пошла. — Знаю. — Этери чуть улыбнулась. — Завтра. Потерпи. — Терплю, — театрально вздохнула Маша. — Но это сложно. — Ничего. Сложное ты любишь, — усмехнулась Этери. Маша хмыкнула, признавая правоту.Они пошли к лифтам. В холле оставались еще люди — кто-то пил чай, кто-то фотографировался. Маша оглянулась, и ей вдруг стало спокойно. Она была здесь. Среди своих. Среди тех, кто говорил на одном языке — языке льда. *** Илья проснулся в шесть утра и не смог больше уснуть. Такое с ним случалось перед важными стартами — тело требовало движения, мозг отказывался отключаться. Он полежал полчаса, глядя в потолок и считая трещинки на штукатурке, потом плюнул и встал. Он умылся ледяной водой, чтобы проснуться окончательно, оделся в черную тренировочную форму, взял сумку с коньками и вышел из номера. В коридоре было тихо — все нормальные люди еще спали. Илья спустился в лобби, прошел через пустой холл, где за стойкой ресепшена скучала девушка в идеально выглаженной форме, и вышел на улицу. Утро было влажным и теплым. Город только просыпался — где-то гудели первые машины, открывались ставни маленьких магазинчиков, пахло свежим хлебом из пекарни за углом и морем, хотя до моря было далеко. Илья шел к арене пешком — она была в десяти минутах от отеля. И думал. Он знал, что она будет там. Маша Розова. Та самая, чей прокат он пересматривал сотни раз. Та самая, с той старой фотографии, которую мама хранила столько лет и показала ему после Олимпиады. Та самая, на которую он был подписан уже три года и чьи посты лайкал, стараясь не думать, зачем он это делает. Просто… нравилось. Как она пишет, как шутит, как фотографирует свою дурацкую собаку. Он не знал, что ей сказать. «Привет, я твой фанат»? Глупо. «Привет, наши мамы дружили, когда мы были младенцами, и есть даже фотка, где мы лежим в одной кроватке»? Еще глупее и как-то крипово. «Привет, я смотрел твой прокат на Олимпиаде в четыре утра и потом не мог уснуть, потому что ты прыгнула четверной аксель, и я понял, что тоже так хочу»? Слишком много. Слишком странно. Хотя это было правдой. Он прокручивал в голове разные варианты, пока шел по пустым утренним улицам. Мимо проехал велосипедист. Пролетела стайка голубей. Где-то зазвенел колокольчик над дверью магазинчика. Илья не знал, что ей сказать. Поэтому решил — пусть все идет как идет. Если судьба — они заговорят. Если нет — он просто будет кататься на том же льду, что и она. Уже неплохо. Арена встретила его тишиной и прохладой. Огромное пустое пространство, где звук шагов отдавался эхом от стен. Он прошел в раздевалку, переоделся, зашнуровал коньки — привычными, годами отработанными движениями. Вышел к бортику. Лед был идеальным — гладким, блестящим, нетронутым. Как зеркало. Он снял чехлы, шагнул на поверхность. Первое касание лезвия — и внутри все встало на свои места. Здесь он был дома. Здесь он знал, кто он. Илья сделал круг, второй, третий. Разогрелся, чувствуя, как мышцы постепенно наполняются теплом. Попробовал тройной аксель — чисто, мягкое приземление, колени амортизировали. Потом четверной сальхов — тоже чисто. И тут он услышал звук шагов по льду. Кто-то выехал из другого выхода. Он обернулся. Маша Розова. Она была в черном тренировочном костюме, с собранными в высокий хвост волосами. Коньки блестели — новые, белоснежные. Она не заметила его сразу — просто выехала на лед, сделала глубокий вдох и закрыла глаза на секунду. Будто здоровалась со льдом. Будто впитывала его. Илья замер. Он столько раз видел ее на экране — на Олимпиаде, на чемпионатах, в инстаграме. Но вживую она была… другая. Настоящая. Собранная, спокойная, с той особой грацией, которую не передает никакая камера. Она двигалась так, будто лед был продолжением ее тела. Она открыла глаза, сделала круг и только потом заметила его. Остановилась. — О, привет, — сказала она. Голос был обычный, спокойный, но в глазах мелькнуло узнавание. — Привет, — ответил Илья. Они стояли на льду друг напротив друга. В пустом зале, под высокими сводами, в городе, который не принадлежал ни ему, ни ей. Два человека, которые прыгали четверной аксель и годами смотрели друг на друга через экраны телефонов. — Ты рано, — сказал он, чувствуя, как сердце бьется быстрее обычного. От адреналина. Конечно, от адреналина. — Ты тоже. — Я всегда рано. Не могу спать перед первым днем. Адреналин. — Я тоже. — Маша чуть улыбнулась, и от этой улыбки у Ильи почему-то потеплело в груди. — У меня тоже адреналин. Даже без соревнований. Просто… лед новый. Хочется попробовать. Понять его. — Понимаю. Они замолчали. Тишина висела между ними, но не давила. Илья чувствовал, как внутри что-то дрожит. Сказать или не сказать? Про Олимпиаду. Про ее прокат. Про то, что она его вдохновила. Он думал об этом всю дорогу до Японии. Думал, как подойдет и скажет. Репетировал в голове, проговаривал слова, пока чистил зубы, пока ждал багаж в аэропорту. А теперь стоял перед ней и не мог выдавить ни звука. «Давай, — сказал он себе. — Она обычный человек. Просто скажи. Хуже не будет». — Слушай, — начал он и тут же осекся. Голос прозвучал хрипло, будто он не говорил сто лет. Маша посмотрела на него вопросительно. В ее взгляде было спокойное любопытство — без ожидания, без давления. — Я… — он выдохнул, собираясь с духом. — Короче, есть одна вещь. Я давно хотел тебе сказать. Еще с Олимпиады. Маша чуть наклонила голову, слушая. Хвост качнулся за плечом. — Твой прокат в Пекине. Я смотрел его. Ночью, перед своим стартом. Не мог уснуть, включил трансляцию, а там ты. — Он говорил быстро, боясь, что если остановится, то не закончит. Слова сыпались, как горох. — И когда ты прыгнула четверной аксель, я просто… я сидел и смотрел, и думал: «Она сделала это. Она правда сделала это». И тогда я понял, что тоже хочу. Не просто прыгать, а… не знаю, как сказать. Показать, что невозможное — возможно. Что можно. Понимаешь? Он замолчал. В зале было тихо, только где-то далеко гудела вентиляция. Маша смотрела на него — внимательно, без улыбки. Илья уже пожалел, что начал этот разговор. Слишком много. Слишком личное. Сейчас она скажет «спасибо» и уедет в другой конец катка, и будет неловко, и он будет думать об этом весь день. Но Маша не уехала. — Знаешь, — сказала она медленно, и голос ее стал мягче, — мне редко такое говорят. Обычно пишут, что мне повезло. Или что мама все решила. Или что я не заслужила. Или что у меня прыжки тяжелые. — Я знаю, — сказал Илья. — Я читал. Маша подняла брови — удивленно, но не сердито. — Ты читал комментарии про меня? — Ну… — он замялся, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — Иногда попадалось. Я же подписан. И… в общем, попадалось. — И что ты думаешь? — Думаю, что они идиоты. — Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. Маша фыркнула — неожиданно громко в пустом зале. — Серьезно. — Илья пожал плечами, пытаясь скрыть, что сам рад ее реакции. — Ты прыгаешь четверной аксель. Ты выиграла Олимпиаду. Какая разница, что там пишут люди, которые даже на коньках не стояли? Они не знают, что это такое — вставать в пять утра и падать, падать, падать, пока не получится. Маша смотрела на него. Что-то в ее лице изменилось — стало мягче, теплее. Ушла та собранная маска, с которой она выходила на лед. — Спасибо, — сказала она. И это прозвучало искренне, не дежурно. — Не за что. — Есть за что. — Она чуть улыбнулась. — Правда. Мало кто так говорит. Обычно или хвалят, или ненавидят. А ты просто… сказал правду. Они снова замолчали. Но теперь в этом молчании не было неловкости. Просто два человека, которые только что перестали быть незнакомцами. — Ладно, — сказала Маша, встряхивая головой, будто отгоняя серьезность момента. — Раз уж мы здесь и оба не спим, давай кататься. А то стоим как два памятника. — Давай. — Илья улыбнулся, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Они начали кататься вместе — просто так, без музыки, без программ. Илья прыгал свои четверные, Маша — свои. Иногда они пересекались, и тогда кто-то из них говорил: «Смотри, как я умею», — и показывал что-нибудь дурацкое. Маша показала вращение в полном шпагате —идеальное, с прямой спиной и вытянутыми ногами. Она крутилась, как волчок, и волосы хлестали по воздуху. — Ого, — сказал Илья, подъезжая ближе. — Я так не могу. — Потому что ты не гнешься. — Маша остановилась, чуть запыхавшись, и поправила выбившуюся прядь. — Я гнусь! Просто… в другую сторону. — Ага, конечно. Покажи. — Смотри! Он попытался сделать вращение в шпагате и чуть не упал — ноги разъехались в стороны, руки взметнулись, пытаясь поймать равновесие. Получилось что-то среднее между вращением и падением. Маша заржала в голос, придерживаясь за бортик, чтобы не свалиться от смеха. — Это было жалко, — сказала она, вытирая выступившие слезы. — Это было стильно! — Илья выпрямился, поправляя волосы и делая вид, что так и задумано. — Просто я высокий, мне сложнее. Физика. — Это было похоже на падающего жирафа. — Жирафы не падают! — Этот упал. Илья хотел обидеться, но не смог — она смеялась так заразительно, запрокидывая голову и прикрывая рот ладонью, что он тоже заулыбался, сам не заметив как. Улыбка сама растянула губы, и внутри стало тепло. — Ладно, — сказал он, когда отсмеялись. — А ты так можешь? И без предупреждения разбежался и сделал сальто на льду — легко, как будто это было самое простое, что он умел. Переворот в воздухе, мягкое приземление на две ноги, руки в стороны — «та-дам!». Маша замерла с открытым ртом. Глаза расширились. — Ну? Маша посмотрела на него, склонив голову к плечу. Вздохнула. — Ну да. Ладно. Так я не умею. Илья ухмыльнулся. — Вот именно. — Но ты не задавайся, — добавила она, ткнув пальцем в его сторону. — У меня другие таланты. — Это да, — признал Илья. — Но сальто круче. — Это мы еще посмотрим! Илья улыбнулся. Она выглядела очень мило в этот момент, хотя и говорила с серьезным лицом. — Я тоже хочу делать сальто, —вдруг неожиданно выпалила она. — Научишься. — Когда? — Ну, не сегодня. — Он улыбнулся, видя ее горящий взгляд. — Но если хочешь, могу показать. Не здесь, правда. Тут тренеры убьют, если увидят. — Заметано. — Маша кивнула, и глаза у нее горели тем самым азартным огнем, который Илья уже начинал узнавать. — Я серьезно. Научусь и буду делать в показательных. — Тогда мне придется придумать что-то новое. Чтобы не отставать. — Придумывай. Я подожду. Они еще немного покатались. Потом Маша вдруг остановилась и посмотрела на него с каким-то новым выражением — будто идея только что пришла ей в голову и требовала немедленного воплощения. — Слушай, — сказала она, разворачиваясь к нему полностью. — А давай снимем видео? — Какое? — Илья подъехал ближе, заинтересованный. — Параллельный четверной аксель. Ты и я. Одновременно. Фанаты же этого ждут уже сто лет. Я в инстаграме видела кучу монтажей, где нас накладывают друг на друга. А тут — живое. Представляешь, какой взрыв будет? Илья задумался на секунду. Идея была крутая. Правда крутая. И фанатам точно зайдет — он сам видел эти монтажи, где их прокаты склеивали вместе. — Давай. — Он кивнул. — Только надо, чтобы кто-то снял. И чтобы нормально получилось, а не как в прошлый раз, когда мама снимала и полголовы отрезала. — Каори попросим. Она как раз должна скоро прийти. — Отлично. Они еще немного покатались, разминаясь и пробуя заходы на аксель — нужно было синхронизироваться, чтобы прыгнуть действительно одновременно. Маша считала вслух, Илья кивал, подстраиваясь под ее ритм. Когда пришла Каори — сонная, с растрепанными после сна волосами, но уже в коньках, — Маша подъехала к ней и быстро объяснила идею. У Каори тут же загорелись глаза, сон как рукой сняло. — О, это будет круто! — Она захлопала в ладоши. — Давайте! Я сниму. Каори включила камеру, подняла руку, показывая готовность. — Готовы? — Да! — крикнула Маша, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. — Да! — крикнул Илья, и голос его эхом отразился от пустых трибун. — Поехали! Они разбежались одновременно. Шаг, второй, третий — заход, толчок, четыре с половиной оборота в воздухе. Мир завертелся, смазался в одно пятно. Лед встретил жестко, но чисто — оба приземлились идеально, выезжая в одинаковые дуги. Каори зааплодировала, чуть не выронив телефон, и запрыгала на месте. — Вау! Получилось! Я сняла! Вы просто… вау! Маша и Илья подъехали к ней, заглядывая в экран. На видео они прыгали одновременно — два четверных акселя, как зеркальное отражение друг друга. Два тела в воздухе, две одинаковые дуги на выезде. — Круто, — выдохнула Маша, чувствуя, как сердце все еще колотится после прыжка. — Выложим? — Давай. — Илья кивнул, и в его голосе слышалось искреннее восхищение тем, что получилось. — Пусть фанаты порадуются. А то они нас уже года три женят в этих монтажах, пусть хоть что-то реальное увидят. Маша фыркнула, вспомнив те самые видео в тиктоке. — Ты тоже это видел? — Конечно. Мне каждую неделю в директ присылают. «Смотри, вы такая пара». Я уже привык. — Мне тоже присылают, — призналась Маша, качая головой. — Фанаты — они такие. — Безумные. — Ага. Но забавные. Они договорились, что каждый выложит видео у себя, с одинаковой подписью. Каори пообещала скинуть его в общий чат, который они создали для участников шоу. Потом Каори убежала разминаться перед своим прогоном, а они остались на льду вдвоем. Маша катилась по кругу, восстанавливая дыхание и машинально проверяя, не развязались ли шнурки — привычка, выработанная годами. Илья ехал рядом, молча, но как-то по-свойски, будто они уже сто лет так катались вместе. Между ними повисла та комфортная тишина, которая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. — Ты что на шоу будешь катать? — спросила Маша, просто чтобы поддержать разговор. Она покосилась на него, заметив, как он рассеянно смотрит на лед, будто что-то прокручивая в голове. — Показательный один старый возьму, — ответил Илья, поведя плечом. — И еще короткую прошлого сезона. Я ее очень люблю, если честно. — Это которая под NF? — уточнила Маша. — Ага. — Илья кивнул, и в голосе его сразу появилась какая-то особенная теплота. — Она мне прям по душе. Я не просто так ее выбрал тогда — этот исполнитель, NF, он… ну, тексты у него очень честные. Про то, что внутри происходит. Про страхи, про сомнения, про попытки справиться. Я когда под него катаю, мне как-то легче, что ли. Как будто все, что внутри накопилось, можно на лед выплеснуть. Организаторы разрешили ее здесь прокатать — я попросил, они согласились. Он замолчал, будто сам удивился, что так много сказал. Бросил быстрый взгляд на Машу — не смеется ли, не считает ли странным. Маша не смеялась. Она слушала, и на лице ее было спокойное понимание. — Я знаю, о чем ты, — сказала она негромко. — Я его тоже слушаю иногда. Илья повернулся к ней, и на лице его отразилось искреннее удивление. Брови чуть приподнялись, в глазах мелькнул интерес. — Серьезно? — Ага. — Маша пожала плечами, будто это было что-то само собой разумеющееся. — Вообще-то из-за тебя и узнала. Смотрела твои прокаты, услышала музыку, зацепило. Полезла искать. С тех пор иногда включаю, когда настроение такое… чтобы подумать. Или когда просто хочется побыть в тишине с мыслями. Илья смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то теплое — не гордость, а скорее тихая радость от того, что кто-то понял. — Это круто, — сказал он. — Правда. Я не знал. — Ну вот, — Маша чуть улыбнулась, и улыбка получилась мягкой. — Теперь знаешь. — У меня там целый плейлист есть с любимыми треками, — сказал Илья, оживляясь. — Если хочешь, могу скинуть. — Давай. — Маша кивнула. — А я тебе свой скину. У меня там The Weeknd, Eminem, The Neighbourhood, Arctic Monkeys… Разное, короче. — О, Eminem — круто, — Илья одобрительно кивнул. — Я его тоже уважаю. Особенно старые вещи. — «Lose Yourself» — классика. У меня он в плейлисте для настроя перед стартами. — У меня тоже! — Илья чуть не подпрыгнул на месте, и коньки скрипнули по льду. — Я его всегда включу, когда надо собраться. Прям до мурашек. — Ага, — Маша улыбнулась шире. — У меня целый плейлист для настроя, там и Eminem, и Imagine Dragons, и еще кое-что. — Скинешь? — Скину. Только ты свой тоже. — Заметано. Они еще немного покатались, просто кружа по катку в тишине. Маша поймала себя на том, что улыбается без причины — просто потому, что было хорошо. Лед был быстрым и гладким, свет мягко отражался от белой поверхности, а рядом ехал человек, с которым было легко молчать. И это было… приятно. Просто приятно. *** К началу основной репетиции в зале появились люди. Зажгли полный свет — яркий, режущий глаза после полумрака, — включили музыку, расставили аппаратуру. Фигуристы подтягивались один за другим: кто-то выходил на лед разминаться, кто-то сидел на трибунах, ожидая своей очереди, кто-то растягивался у бортика. У бортика появились двое — Этери и Татьяна Малинина. Милка была у Этери на руках — маленький белый комочек, который с любопытством вертел головой по сторонам и принюхивался к новым запахам. Они заметили друг друга почти одновременно. Этери остановилась, прищурилась, будто узнавая. Татьяна улыбнулась — той самой теплой, открытой улыбкой, которую Этери помнила смутно, но сразу узнала. Столько лет прошло, а улыбка не изменилась. — Этери? — Татьяна подошла первой, немного неуверенно, будто боялась обознаться. — Татьяна. — Этери кивнула, и в голосе ее мелькнуло что-то почти теплое. — Сколько лет. — Очень много. — Татьяна покачала головой, разглядывая ее. — Ты почти не изменилась. — Ты тоже. — Этери усмехнулась. — Врешь, конечно. Но приятно. Они обнялись — сдержанно, но искренне, по-взрослому. Милка на руках у Этери тявкнула, требуя внимания. — Ой, а это кто? — Татьяна заглянула в пушистый комочек. — Это Милка. Машина собака. — Этери чуть повернула руки, чтобы Татьяне было лучше видно. — Мальтипу. Хвостатое недоразумение. — Какая хорошенькая. — Татьяна протянула руку, и Милка тут же лизнула ее пальцы. — Ой, и ласковая. — Это она только с виду ласковая. Дома носки ворует. Татьяна засмеялась — тихо, но искренне. — Как ты? Как Маша? — спросила она, выпрямляясь. — Нормально. Работает. — Этери кивнула на лед, где Маша как раз заходила на прыжок. — Вот, приехали. Я сама не верила до последнего, что позовут. Думала, в последний момент отменят. — Я тоже удивилась, когда увидела ее имя в списке. — Татьяна проводила взглядом Машу, которая приземлила тройной аксель — чисто, мягко, будто это было самое простое, что она умела. — Но рада. Она очень красиво катается. У нее есть… душа, что ли. Не просто техника. — Спасибо. — Этери бросила быстрый взгляд на Татьяну. — А твой? Илья? — Вон он. — Татьяна кивнула в другой конец катка, где Илья отрабатывал дорожку шагов — быструю, сложную, с резкими сменами направления. — Тоже рано пришел. Сказал, не спится. Весь извелся. — У Маши тоже. Они переглянулись. — Интересно, — сказала Татьяна, и в голосе ее появилась легкая усмешка. — Что именно? — Они оба здесь. В одно время. И оба не спали. Этери хмыкнула, поправляя Милку, которая начала ерзать. — Совпадение. — Конечно. — Татьяна улыбнулась. — Совпадение. На льду Маша и Илья снова пересеклись. Илья что-то сказал — Маша засмеялась и толкнула его плечом, не сильно, в шутку. Он сделал вид, что падает, театрально взмахнул руками, но устоял, выпрямился и показал ей язык. Маша показала большой палец — мол, «молодец, не упал». — Смотри, — сказала Татьяна, кивая на лед. — Уже общаются. — Вижу. — Этери скрестила руки на груди, и Милка, почувствовав, что ее сейчас не гладят, обиженно тявкнула. — Быстро они. — Дети. — Да уж. Дети. Они еще немного постояли молча, глядя на лед. Милка успокоилась и задремала на руках у Этери, пригревшись. — Знаешь, — сказала Татьяна, не отрывая взгляда от сына, который теперь что-то показывал Маше — какое-то вращение, — у меня где-то есть та старая фотография. Где мы с вами. И они маленькие. В одной кроватке лежат, смешные такие. — У меня тоже, — кивнула Этери. — Где-то в альбоме. Маша ее видела. Спрашивала, кто это. — Илья тоже. — Татьяна улыбнулась. — Сказал: «Ого, мы были знакомы и не знали». Они снова переглянулись. — Забавно, — сказала Этери, и в голосе ее мелькнуло что-то почти мягкое. — Очень, — согласилась Татьяна. В этот момент Маша подъехала к бортику — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с выбившимися из хвоста прядями волос. Она тяжело дышала, но глаза блестели. — Мам, дай воды. Этери протянула бутылку. Маша сделала несколько жадных глотков, вытерла рот тыльной стороной ладони. — Познакомься, — сказала Этери, кивая на Татьяну. — Это Татьяна, мама Ильи. Маша перевела взгляд на Татьяну, и на ее лице появилось вежливое, но искреннее любопытство. — Здравствуйте, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Здравствуй, Маша. — Татьяна улыбнулась в ответ — тепло, открыто. — Ты очень красиво катаешься. Я смотрела твою Олимпиаду. Весь пьедестал тогда был сильный, но твой прокат… он особенный. — Спасибо. — Маша улыбнулась, чуть смутившись от такой прямой похвалы. С другой стороны подъехал Илья — тоже запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами. — Мам, ты чего здесь стоишь? — Он остановился, заметил Этери и чуть напрягся. — Стою, общаюсь. — Татьяна кивнула на Этери. — Познакомься, это Этери Георгиевна. Мы были знакомы, когда ты еще ходить не умел. Под стол пешком ходил. Илья посмотрел на Этери. Потом на Машу. Потом снова на Этери. Он явно не ожидал, что мама дружит с Тутберидзе. — О, — сказал он, чуть запинаясь. — Здравствуйте. — Здравствуй, Илья, — кивнула Этери. — Хорошо прыгаешь. Четверной аксель у тебя стабильный, я смотрела. — Спасибо. — Он чуть покраснел, но постарался держаться уверенно. — Я… стараюсь. — Вижу. — Этери чуть улыбнулась уголками губ. — Продолжай в том же духе. Илья кивнул и бросил быстрый взгляд на Машу, будто ища поддержки. Маша чуть заметно улыбнулась ему — мол, «все нормально, она не кусается». — Ладно, — сказал Илья, отъезжая. — Я пойду. — Иди, — кивнула Татьяна. — Прыгай. Илья уехал в центр катка. Маша проводила его взглядом, потом повернулась к маме. Этери все еще держала Милку, которая сладко спала, несмотря на шум. — Он смешной, — сказала Маша тихо, забрав собаку из маминых рук. Милка даже не проснулась — только носом дернула. — Кто? — спросила Этери, хотя явно знала ответ. — Илья. Говорит «я стараюсь» так, будто ты его на экзамене спрашиваешь. Он тебя боится. — Все меня боятся. Я страшная. — Ты не страшная. Ты… внушаешь. — Это одно и то же. Татьяна засмеялась, прикрывая рот ладонью. — Этери, ты не меняешься. Я помню, как ты в Штатах с тренерами разговаривала — они все тебя боялись. — И правильно делали, — невозмутимо ответила Этери. Маша закатила глаза, но улыбнулась. Милка на ее руках пошевелилась и тявкнула во сне. *** Дни в Токио летели быстро, смазываясь в один яркий, шумный, насыщенный поток. Утром — репетиции. Маша и Илья часто оказывались на льду в одно время. Сначала это было случайно. Потом — уже нет. Они стали подстраиваться друг под друга: если Маша знала, что Илья катается в десять, она приходила к половине десятого. Если Илья видел ее имя в расписании, он задерживался после своей тренировки, делая вид, что «просто хочет еще поработать над вращениями». Они не говорили об этом. Просто так получалось. На льду они много дурачились. Илья показывал свои фирменные вращения — быстрые, с необычными позициями рук. Маша показывала свои — низкие, гибкие, с идеальной центровкой. Они соревновались, кто дольше простоит в «пистолетике» — на одной ноге, вторая вытянута вперед параллельно льду. Маша выиграла. Ее нога даже не дрогнула, а Илья начал заваливаться уже через двадцать секунд. — Это нечестно, — сказал он, выпрямляясь и потирая затекшее бедро. На лбу выступила испарина. — У тебя центр тяжести ниже. Ты мелкая. — У меня техника лучше, — поправила Маша, сдерживая улыбку. — И я не мелкая. Я… компактная. — Ага, конечно. Компактная. Как хомяк. — Сам ты хомяк! — Маша пихнула его в плечо, но не удержалась и засмеялась. — Хочешь еще раз? — Нет, я лучше поживу. — Илья выставил руки вперед в примирительном жесте. — Твоя взяла. Признаю. — Вот так-то. После репетиций они иногда гуляли по городу. Иногда с другими фигуристами, иногда вдвоем. Каори показывала им маленькие храмы, спрятанные между небоскребами, — тихие, с каменными фонарями и прудами с карпами. Шома водил в свой любимый раменный ресторанчик — крошечный, на шесть мест, где бульон варили двенадцать часов, а лапша была тонкой и упругой. Нейтан рассказывал про учебу в Йеле — про библиотеки, про бессонные ночи над учебниками, про то, как скучает по этому сейчас. Маша чувствовала себя частью чего-то большого и настоящего. Она забывала о политике, о дисквалификациях, о том, что она здесь — исключение. Здесь она была просто фигуристкой. Просто Машей. Однажды вечером они сидели в лобби отеля — Маша, Илья, Каори, Шома и еще пара фигуристов. Играли в дурацкую настольную игру, которую принесла Каори, — что-то японское, с карточками и смешными заданиями. Илья проигрывал и страшно злился — хмурил брови, кусал губу, пересчитывал очки. — Это нечестно! — возмущался он, когда Маша в очередной раз выиграла, выложив победную комбинацию. — Ты жульничаешь! Ты подглядываешь в мои карты! — Я не жульничаю, я стратег. — Маша откинулась на спинку дивана с видом полного превосходства. — Это называется «думать головой». — Стратег она. Ага. Ты просто везучая. — Признай, что я просто умнее. — Ни за что. Каори смеялась, глядя на них и хлопая в ладоши. — Вы как брат и сестра, — сказала она. — Честное слово. Так же спорите. Маша и Илья переглянулись. — Он бесит, — сказала Маша, но без злости. — Она бесит, — одновременно сказал Илья, тоже улыбаясь. И оба засмеялись — громко, искренне, не сговариваясь. *** Это случилось ближе к концу второй недели. Репетиция шла своим чередом. Кто-то отрабатывал свои номера, кто-то сидел на трибунах, ожидая очереди, кто-то растягивался у бортика. Маша стояла у самого льда с Милкой на руках — сегодня она взяла собаку с собой, потому что Этери уехала на встречу с какими-то старыми знакомыми из японской федерации и не могла остаться с ней в номере. Милка вела себя идеально. Сидела на руках, смотрела на лед огромными черными глазами и изредка тявкала, когда кто-то прыгал особенно высоко. Маленький пушистый зритель с самым серьезным видом. На льду в этот момент была Каори. Она катала показательный номер под песню Эда Ширана «Perfect». Медленную, красивую, с мягкими движениями и долгими вращениями. Свет был приглушен, музыка лилась плавно, заполняя все пространство, и в этом было что-то гипнотическое. Маша смотрела на нее и машинально начала напевать. Сначала тихо, почти про себя — одними губами. Потом чуть громче, забывшись. «…darling, just hold my hand, be my girl, I'll be your man…» Она качала Милку в такт музыке, как маленького ребенка, прижимая к груди. Собака прикрыла глаза от удовольствия, прижалась к ней, поджала лапки и, кажется, начала засыпать — теплая, мягкая, доверчивая. Маша улыбалась, глядя на нее, и продолжала напевать, даже не замечая, что кто-то за ней наблюдает. Илья катался неподалеку. Просто нарезал круги у бортика, разминаясь перед своим прогоном. Он услышал ее голос — негромкий, немного неуверенный, но очень теплый, почти домашний. Увидел, как она качает собаку, как улыбается, глядя на лед, как ее лицо становится мягким и спокойным. Что-то в этой картине было такое… мирное. Уютное. Будто она не на репетиции, а у себя дома, в безопасности. Он подъехал ближе, стараясь не шуметь. — Это что, колыбельная для Милки? — спросил он, останавливаясь у бортика прямо перед ней. Маша вздрогнула и резко обернулась. Щеки чуть порозовели — то ли от неожиданности, то ли от того, что ее застукали за пением. — Подслушиваешь? — спросила она, прищуриваясь. — Немного. — Он улыбнулся, облокачиваясь на бортик и кладя подбородок на скрещенные руки. — Ты чего остановилась? Пой дальше. У тебя хорошо получается. Правда. — Я не пою. Я так… напеваю. Милке нравится. Она под это засыпает. — Мне тоже нравится. — Он кивнул на собаку. — Смотри, она уже спит. Ты ее укачала. — Она всегда засыпает под музыку. Привыкла. Дома я часто играю на пианино, и она спит рядом. — Ты играешь на пианино? — Илья поднял брови. — Немного. Учусь до сих пор. — Круто. Я не умею. Пробовал в детстве, но бросил. — Почему? — Не мое. Слишком много клавиш. — Он улыбнулся. — Я лучше на льду. — Классная собака, — сказал он, переводя взгляд на Милку. — Музыкальная. Маша засмеялась. — Она вообще классная. — Она почесала Милку за ухом, и собака во сне дернула лапой. — Правда, мелкая? Милка во сне тявкнула — тихо, еле слышно. — Вот видишь, согласна. Илья протянул руку и осторожно погладил Милку по голове — едва касаясь, чтобы не разбудить. Собака даже не пошевелилась — только ухом дернула. — Спит, — сказал он. — Крепко. — Ты ее убаюкал. — Нет, это ты. Я только помог. Они постояли так еще немного — Маша с собакой на руках, Илья рядом, облокотившись на бортик. На льду Каори закончила прокат, музыка стихла, и в зале стало тихо — только гул вентиляции и далекие голоса. — Ладно, — сказал Илья, выпрямляясь и отталкиваясь от бортика. — Пойду прыгать. А ты продолжай петь. У тебя талант. — Я не пела! — крикнула Маша ему вслед, но без злости. — Пела-пела! — Он уже отъезжал к центру катка, оборачиваясь через плечо. — Я слышал! — Ты ничего не слышал! — Слышал! — крикнул он уже с другого конца катка, и голос эхом разнесся под сводами. — И мне понравилось! Маша закатила глаза, но улыбнулась — широко, не сдерживаясь. Милка на руках сладко зевнула и потянулась, выгнув спинку. — Вот видишь, — прошептала Маша, глядя ей в морду и касаясь носом мягкой шерсти. — Он странный. Милка тявкнула во сне. — Но забавный. И поет он, кстати, ужасно. Ты бы слышала. Собака, разумеется, не ответила. *** Две недели пролетели как один день — яркий, шумный, полный льда, смеха и музыки. В последний вечер было прощальное собрание в холле отеля. Фигуристы обнимались, фотографировались, обменивались контактами и обещаниями «обязательно увидеться снова». Шома раздавал всем маленькие сувениры — брелоки в виде коньков. Нейтан обещал приехать в Россию, «если когда-нибудь станет можно», на что Маша смотрела на него с выражением лица «да ты шутишь, если что это будет ой как нескоро». Она прощалась со всеми, чувствуя, как внутри все сжимается от странной смеси грусти и облегчения. Грусти — потому что все заканчивалось. Облегчения — потому что она справилась. Она была здесь, каталась, общалась, и никто не смотрел на нее как на врага. Она была просто собой. Илья подошел сам. В руках у него был стакан с апельсиновым соком, и он нервно крутил его, перекатывая между ладоней. — Ну что, домой? — спросил он, останавливаясь рядом. — Ага. Завтра утром рейс. В семь. — Жалко. Я привык тут. Ко всем. К Каори, к Шоме, к Нейтану… к тебе. — Я тоже привыкла. — Маша улыбнулась, глядя на него. — Странно будет без ежедневных репетиций. Без наших споров. — Ага. Без наших «пистолетиков». — Ты все еще обижен, что проиграл? — Я не проиграл. — Илья поднял палец. — Это была ничья. — Это было твое поражение. Я стояла дольше. — Ладно, пусть будет поражение. Но я тренировался. В номере. Каждый вечер. — Я тоже. Они замолчали. Вокруг шумели люди, кто-то звал фотографироваться, играла музыка из колонок — что-то японское, ритмичное. Кто-то смеялся, кто-то обнимался на прощание. — Слушай, — Илья поставил стакан на ближайший столик и повернулся к ней полностью. — Может, обменяемся номерами? Ну, не в инстаграме. По-настоящему. Чтобы… не знаю. Созваниваться иногда. Или переписываться. Обсуждать музыку. Или собак. Или вообще все. — Давай, — сказала Маша просто. Они обменялись телефонами. Илья набрал ее номер, отправил смайлик — желтую рожицу с высунутым языком, и телефон Маши пиликнул у нее в кармане. — Для проверки, — сказал он. — Принято. — Маша посмотрела на экран и фыркнула. — Серьезно? Смайлик с языком? — А что? Веселый. — Детский сад. — Сама ты детский сад. — Он улыбнулся, но в глазах было что-то теплое. — Ладно. Тогда… до связи? — До связи. — Маша убрала телефон в карман. — Я напишу, когда долечу. Ну, или ты напиши. Кто первый. — Ок. — Он кивнул. — Береги Милку. — А ты береги свои сальто. И не падай больше как жираф. — Жирафы не падают! — Ага, конечно. Он развернулся и пошел к своей маме, которая стояла в другом конце холла и разговаривала с Этери. Маша смотрела ему вслед — на его чуть сутулую спину, на растрепанные волосы, на то, как он на ходу поправил воротник толстовки. Потом повернулась и пошла к себе. *** В самолете на следующее утро Маша сидела у иллюминатора и смотрела на облака. Белые, бесконечные, они плыли под крылом, как вата. Милка спала в переноске у ее ног, свернувшись калачиком и смешно посапывая. Этери читала книгу — тот самый детектив, который наконец-то ее увлек, судя по тому, как быстро она перелистывала страницы. Маша смотрела в окно, но мысли ее были далеко. Вернее, не далеко — а там, в Токио. На льду. Рядом с Ильей. Она вспомнила, как они прыгали параллельный четверной аксель. Как он делал сальто. Как спорили о том, кто дольше простоит в «пистолетике». Как он рассказывал про NF и про то, почему любит свою короткую программу. Как она пела Милке, а он подслушивал и потом подкалывал ее. Она улыбнулась сама себе. Телефон пока был выключен — в самолете не работал. Она не могла написать ему. Но могла думать. «Интересно, — думала она, глядя на облака. — Он уже долетел?» Его рейс был раньше — он улетал в Калифорнию через несколько часов после прощального вечера. Может, он уже дома. Может, сидит со своими кошками. Может, думает о ней. Она тряхнула головой. «Глупости», — сказала она себе. Но на душе было тепло. Где-то там, внизу, под облаками, остался Токио. Лед. Репетиции. Друзья. Илья. И что-то подсказывало ей, что это только начало.