📖 Эпилог: Оазис 🦂

      В «Оазисе» Мори тихо.       Очень тихо. Настолько, что слышно, как мерцает свечи в кристаллах и как где-то в глубине здания падает капля воды с каменного потолка — та самая капля, которую никто не заметит среди других капель в бассейнах купальни. Но такая же тёплая, как и они. Она спасет тело от напряжения, когда придёт уставший гость.       Хозяин закрыл двери для посетителей ещё на рассвете. Собственноручно повернул тяжёлый ключ в замке, задвинул массивный засов, повесил табличку «Закрыто по случаю праздника».       Он раздал служанкам подарки — каждой по серебряной монете и новому платью, сшитому у лучших портных Лжиз. Не в своём круге, не у своих мастеров, а там, где умеют работать с тканью так, что она ложится по фигуре, как вторая кожа. Платья переливались всеми оттенками заката, и девушки ахали, прижимая их к груди, не веря своему счастью.       Он отпустил их праздновать, сказав:       — Идите. Сегодня ваш день. Завтра вернётесь к обеденному времени.       Сирена тоже ушла в город. Она предвкушала не шествия или угощения у стен.Она будет наблюдать за всеми, совмещая интересное с полезным.       Повар и его помощницы тоже разбежались по домам — к своим мужьям, к своим детям, к своим старикам, которые ждали их с утра, накрывая столы, чем могли. Даже мальчишка-посудомойщик, вечно снующий под ногами, путающийся в половых тряпках и получающий подзатыльники от всех, кому не лень, получил выходной и горсть медяков на сладости.       «Оазис» затих.       Мори сидит в своём кабинете, низко склонившись над чертежами и расчётами нового водопровода. Линии на пергаменте ровные, чёткие, выверенные до миллиметра. Он выверяет их снова и снова, хотя знает наизусть каждое пересечение, каждый изгиб, каждую пометку на полях. Вода должна течь туда, куда нужно. С той скоростью, с какой нужно. И останавливаться там, где нужно. Нельзя допустить сбоев или неожиданностей.       Порядок. Контроль. Предсказуемость. Безупречность.       За окном доносится далёкий шум — это празднуют демоны и звери, не жалея ни голосовых связок, ни продуктов, ни сил. Там гремят музыка, там взрываются фейерверки, там люди смеются так громко, что звук долетает даже сюда, в тихий «Оазис».       Где-то там, среди ароматов и вкусов, среди сотен блюд и тысяч проб, смеются прекрасные демоницы Альбеды, пробуя всё подряд и выбирая лучшее из лучших.       Где-то там Лига записывает в свой имена тех, чьи свечи горели ровно и не гасли в течение всего праздника.       Где-то там Айда поёт в одиночестве, запершись от всех в башне, и Люцифера слушает её сквозь стену, прижавшись щекой к холодному металлу.       Где-то там тени на один день становятся живыми прекрасными женщинами, а женщины становятся богинями, чтобы наутро снова стать тенями.       Где-то там Зэзил играет на рояле, и Дирл рядом, подаёт ему ноты.       Где-то там Бабилус беседует в саду с той, чей вкус показался ему самым загадочным.       Где-то там Ласториаль обходит улицы, проверяя, не нарушил ли кто запретов.       А здесь — тишина.       Мори откладывает чертёж. Встаёт. Подходит к стене — к тому месту, где ни одна живая душа не заподозрила бы тайника. Нажимает скрытую пружину, вмонтированную в узор деревянной панели так искусно, что даже самый внимательный глаз не заметит шва.       Панель бесшумно отъезжает.       Внутри — только одна вещь. Старая, потрёпанная книга стихов. С Поверхности. С того мира, которого больше нет. Кожаный переплёт выцвел и потрескался, страницы пожелтели и истончились от времени, некоторые края обгорели — когда-то, в давние времена, книга чуть не сгорела в пожаре, но её спасли. Вытащили из огня в последний момент.       Мори берёт её в руки — осторожно, будто живую, будто спящего ребёнка, будто самое дорогое, что у него есть. Пальцы, привыкшие к перу и счёту, к распутыванию интриг и наказанию провинившихся, сейчас дрожат едва заметно. Он открывает страницу, заложенную засохшим цветком и тёмной, с бордовым отливом, чешуйкой хитина.       Когда-то это была роза. Красная, как кровь, как страсть, как жизнь. Теперь — только бурая пыль между страницами, только очертания, только память о том, что цветок вообще существовал.       Он читает про себя одну строфу.       О той, кого больше нет. О женщине, ради памяти о которой он, неоднократно думал и благодарил судьбу. О той, чьё лицо он помнит до сих пор, хотя прошло уже много лет. Чьи глаза он видит во сне каждую ночь. Чей голос слышит в шуме воды.       Стихи простые, почти наивные.       О любви. О том, что счастье — это когда рядом есть тот, кому можно доверять. С Поверхности, из того мира, где люди умели чувствовать просто, не усложняя, не добавляя слоёв смысла, не прячась за масками.       Тот, кто всегда собран, всегда спокоен, всегда контролирует каждое своё движение, каждое слово, каждый взгляд, сейчас стоит совсем другой — растерянный, старый, одинокий.       Читая ещё раз ту же строфу. Он, закрывая книгу, осторожно проводит ладонью по обложке — медленно, прощаясь до следующего раза. Прячет в тайник. Нажимает пружину. Панель встаёт на место, скрывая единственное свидетельство того, что скорпион вообще умеет чувствовать.       Возвращается к чертежам. Берёт перо. Обмакивает в чернила. Продолжает вычерчивать линию — ровную, чёткую, правильную.       За окном шумит праздник.       А перо скрипит по пергаменту. Кристаллы освещают комнату. Где-то в глубине здания продолжает капать вода.       В его груди — тишина. Та самая, которая бывает только после похорон. Только после того, как все ушли, а ты остался один, и ветер шевелит листву, и ты понимаешь, что обратной дороги нет. Что её не вернуть. И это, наверное, самая большая трагедия скорпиона — быть настолько сильным, чтобы создать идеальный порядок, и настолько слабым, чтобы не суметь воскресить ту, что даровала тебе это существование. Быть настолько умным, чтобы просчитать все ходы, и настолько глупым, чтобы продолжать надеяться. Быть настолько живым внутри и настолько мёртвым снаружи.       За окном взрывается очередной фейерверк — разноцветные искры рассыпаются в ночном небе, отражаются в стёклах «Оазиса», на мгновение освещают кабинет.       На одно короткое мгновение чертёж на столе, руки Мори, его лицо — всё становится видимым в этом чужом, разноцветном, праздничном свете.       А потом снова темнота. Снова тишина. Снова только перо, только чернила, только бесконечная работа, которая, может быть, когда-нибудь поможет забыться.       Или не поможет.       Скорпион сидит в своём кабинете, а за окном шумит жизнь. И будет сидеть так до утра, пока не придут первые посетители, не зажгутся огни, не начнётся новый день. Который ничем не отличается от предыдущего. Кроме одного — сегодня он снова видел её лицо. Между страниц старой книги. В засохшей розе и чешуйке хитина. В строчках наивных стихов.       И этого хватит, чтобы прожить ещё один год.