Уроки музыки

Серая стена здания тянулась вдоль улицы. Сверху из поломанной трубы медленно капала вода. Наблюдавший за этим юноша внимательно прислушивался к звуку разбивающейся о землю влаги. Считал ритм. Это помогало отвлечься от суеты. Монотонный ритм заставлял мозг сосредоточиться на других вещах. Расслабиться и забыть о том, что он уже опаздывал на урок, который в общем-то собирался прогулять, о том, что скоро придётся вернуться в ненавистный дом. Всего через каких-то три часа. Это чертовски мало. Особенно если помимо тебя в семье ещё четыре отпрыска, с которыми мать не справляется. Ей наверное будет всё равно, если старший сын придёт позже положенного времени. Она всё равно не знает, во сколько заканчиваются занятия. Как и то, что курить этот юноша начал уже давно. Дурная компания поспособствовала, а он и не сопротивлялся. Подростку необходимо хоть какое-то отвлечение от жестокой реальности, в которую его окунули. Это лишь временно. С возрастом перестаёшь воспринимать происходящее настолько остро. Когда же и с ним так будет…? Сбоку тихо подкралась тень. Раскуривающий сигарету парень отвлёкся, прекратив считать падающие капли. Взглянул на подошедшего человека. Напряжение спало. Это не тот, кого стоит бояться. Наивные голубые глаза, под одним из которых виднелись две родинки. Одна большая, другая — поменьше. Дурная примета. Поверх школьной формы на нём почти что висел бежевый вязаный кардиган на пуговицах. Редко была острижена короткая чёлка, а блондинистые волосы тянулись до плеч. Встретивший его юный пианист хмыкнул, затягиваясь табаком ещё раз. Он знал, кто это. Уолтер Липпманн — парень с американскими корнями, ходивший на занятия по музыке вместе с ним. Учились они в параллельных классах, поэтому за пределами факультативов редко пересекались. С ним можно было поговорить, он довольно умный парень, но больно прилипчивый, да и правильный до ужаса. Сейчас напомнит про уроки и прочую ерунду, о которой юноша предпочёл бы забыть. Желательно на подольше. Взглянув мельком в его сторону, он безрадостно бросил: — Иди на урок. Что ты тут забыл? Липпманн пожал плечами, будто грубость молодого пианиста ничуть не задела. Тот кусался, но лишь для защиты. Это можно было легко понять, когда начинаешь относиться к нему мягче, терпеть всплески агрессии. — Опаздываю. Подумал, что если вместе зайдём, не так страшно будет. Стоявший с сигаретой парень хмыкнул. Иногда искренне признание помогает снять напряжение. Он повернулся. Многозначительно оглядел его. Липпманн намёки хорошо понимал: — Я не собираюсь тебя сдавать. Но судя по встреченной реакции не такого ответа от него ждали. Подросток цокнул, махнув рукой в его сторону: — Да пофиг мне. Пусть вызывают. Исключением каждый может грозить, а толку-то? Я же до сих пор здесь. Но сказать по правде, для него это было бы даже к лучшему. Может, мать хоть внимание обратит. Хотя бы ненадолго. Липпманн спокойно хмыкнул: — Ну, ладно, — и продолжил стоять. Ни сырость, ни запах дешёвого курева его не отталкивали. В целом, он-то и не против. Место же не занимает. Альтруизм ли это в чистом виде или просто банальное одиночество, которое тот решил скрасить компанией одноклассника — сложный вопрос. С ним общались, конечно, гораздо больше, чем с этим мрачным темноволосым парнем, курящим за школой, да махающим кулаками. Но не все люди такому рады, особенно Липпманн. Родители не иначе как пытались вложить в него свои нереализованные мечты об игре в театре, музыке, да отличной учёбе. Занимался этот парень часов до двенадцати точно, а потом только ложился спать. Он ведь к тому же младше на год. Всего шестнадцать лет. Что с головой будет через годик другой? Подростковые гормоны дают о себе знать по-разному. Докурив, юный пианист затушил бычок о стену, положив тот в карман своей чёрной хакамы. Потом выкинет где-то подальше от школы. Кивнул головой по направлению к классу. Сжав ремень сумки, висевшей на плече, Липпманн кивнул, с протяжным: — М-мгм. И они пошли прямо, несколько раз завернув налево, вглубь корпуса, где находился кабинет для музыкальных занятий. Учеников там было достаточно. Иногда даже отпускали пораньше. Но сегодня, этот молодой человек, занимающийся на пианино, как бы ни парадоксально, надеялся, что этого не произойдёт. Кто-то, естественно, хотел свалить, чтобы подольше погонять балду, но не он. До последнего останется, пока не начнут выгонять. Ключ неохотно провернулся в замке. Дверь с тихим скрипом открылась. Отцу давно пора смазать её, но тот всё время пропадал на работе. И даже сейчас, когда уже должен быть дома, оставался на сверхурочных. Пёс с ним. И без него проживут. Он позвал: — Мама? Я дома! Но, ожидаемо, никто не вышел его встречать. Или так казалось до тех пор, пока к нему не подбежали трое братьев. Самый старший, которому было двенадцать лет, сбивчиво объяснял, пока остальные дергали за рукав: — Мама, мама… там мама.! Тот нахмурился: — Что, мама? Задыхаясь, мальчик всё-таки сподобился на мало-мальское объяснение: — Она упала и не встаёт. Мы её будили, будили, но она… — не успел средний брат закончить, как вдруг старший, словно потеряв все тормоза, наспех стянул ботинки, вырвался из хватки младших, а после стремглав рванул в гостиную. Там, на холодном полу, лежала худая черноволосая азиатка. Ей, на первый взгляд лет сорок, но усталость, постоянные роды намного состарили её. В тридцать с лишним она уже выглядела словно призрак. Впалые глаза, щёки, жидкие пряди. Парень упал перед ней на колени, прислонил ухо к грудине. Живая, сердце билось. Она в обмороке, причём глубоком, если даже крики младших её не приводят в чувство. А ведь это при том, что за стеной, в другой комнате мог заплакать младенец. Он потряс женщину за плечо. Ожидаемо, реакции никакой. Попробовал ещё раз. Позвал: — Мама, вставай, мама, — тихонько, чтобы не быть резким и не напугать её. Убрал волосы у неё с лица, слегка похлопав по щекам. Женщина начала приходить в себя, медленно, словно увядший цветок. Сознание к ней вернулось, но сил открыть глаза не было. Он это понял по тому, как изменился ритм дыхания. Посидел ещё рядом, попросил младших принести воды. Брызнул на неё пару капель. Мать медленно открыла глаза. Голос был хриплым, слабым: — Сабуро? Юноша кивнул. Придержал её за плечо, пока она полностью не села. Звук родного имени резал слух. Сабуро Морои — его настоящее имя. Им звали только учителя, родственники, да врачи, когда звали в кабинет. Женщина произнесла растерянно: — Ты уже вернулся? Который час? — Вечер уже. Отца нет. Из всего этого мать сделала следующие выводы: — Ах, значит он ещё не вернулся. Верные, до боли очевидные, но в её состоянии очень даже весомые. Парень лишь кивнул, выпрямившись. Отошёл. И на ослабшую женщину тут же налетели младшие дети. С криками и воплями они размазывали сопли по лицу. Но он не остался на это смотреть. Развернулся и ушёл переодеваться, не забыв прихватить рюкзак. Ни минуты отдыха с ними матери. Поэтому и падает в обмороки, то голодные, то от усталости. Она раньше не отличалась крепким здоровьем, однако отец настоял на рождении сперва одного брата, а затем дети посыпались систематически. Не ему, конечно, рассуждать о вреде процесса родов на организм, но за последний десяток лет мать очень просела в этом плане. Отец не жалел ни её, ни себя. И вот, последним из детей стала девочка. Ей было около трех месяцев. Постоянные крики, бессонные ночи, колики, режущиеся зубы. Младенец не может понять, где у него болит, игнорировать это, терпеть. Маленькому неокрепшему мозгу кажется, что всё тело испытывает похожие ощущения. Отсюда и душераздирающие вопли. Детство Сабуро погрязло в пеленках, орах и обмороках матери. Ничего особенного не было даже сейчас. Но почему-то стало так невыносимо больно. Ясное, пронизывающее чувство жгло грудь. Он закрыл глаза, и в тот вечер больше не выходил из комнаты. Было около одиннадцати часов утра. Перерыв. Ученики второго класса среднего звена повально шли в уборную. Кто-то просто освежиться, кто-то размять замлевшие от долгого урока мышцы. Физкультура у них ещё не скоро, а активность телу нужна сейчас. Липпманн тоже не отличился. Он зашёл в туалет умыться, потому что буквально засыпал на ходу. Вчера поздно закончились другие его дополнительные занятия. Вернулся юноша домой после десяти вечера, просидев над домашним заданием ещё примерно два часа. Родители уходили рано, поэтому будили соответствующе. Их днями не бывает дома, как и самого Липпманна. Иногда ему казалось, что они записали сына на всевозможные факультативы только за ради того, чтобы тот баклуши не бил. Как будто имеющихся нагрузок мало. Умывшись, он взглянул на себя в зеркало. Тяжело вздохнул. Сегодня нет каких-то сил работать. И, пожалуй, вышедший из кабинки туалета приятель с ним бы согласился. Прозвенел звонок. Идти не хотелось. Липпманн обернулся, к своему приятном удивлению увидев одноклассника по классу пианино. Тот выглядел неважно. Покрасневшие уголки глаз и щёки. Сразу видно — плакал. А делает он это редко, если не сказать, что никогда. Растрепанный, бледный. Явно случилось нечто, заставившее этого молодого человека дойти до такого состояния. Он ничего не спросил. Пианист просто стал рядом с ним, устало опираясь на раковину. Запахло куревом. Плечи и спина его осунулись, пока тот боролся с очередными приступами рыданий, подкатывающих к горлу. Липпманн только и мог, что жалобно взглянуть на него. Но не та жалость, которая казалась отвратительной, именно та, которая действительно пробирает до глубины души. Он нерешительно положил руку ему на спину, утешающе погладил. Нежно, легонько, будто бы намекая, что рядом есть кто-то. От этого простого движения у юного пианиста прошла по телу дрожь. Не от физического контакта. От прожигающего насквозь осознания. Его почти что трясло. И почему-то было очень холодно. Они никогда не имели близких отношений, но почему-то всегда оказывались друг для друга в нужное время в нужном месте. Как и сейчас. Липпманн тихо произнёс, не желая нарушать хрупкое спокойствие: — Пойдём в класс. И каким-то образом, где-то на подсознательном уровне юный Сабуро понял, что он имеет ввиду пойти вместе, рядом, что его проводят до кабинета. Не один. Совершенно пусто кивая, голова сама собой опустилась. Они вышли из туалета. Уолтер слабо придерживал спутника за руку, либо держась сам, либо удерживая его. Это было своего рода якорем для них обоих. Доведя того до класса, Липпманн ещё раз взглянул на него, как будто прощаясь, молчаливо подбадривая. Не хотелось сыпать громкими словами, оказывать поддержку в полном объёме. Им лучше сейчас разойтись. Поговорить можно позже, и то, если молодой талантливый пианист захочет. Слегка растирая его руки, Липпманн выдохнул. И без слов пошёл обратно к себе. Следующий урок прошёл как в тумане. Учитель что-то говорил, даже спрашивал о случившемся на перемене, почему опоздал. Но, ответа не получил, ожидаемо. Не хотелось снова мутить воду. И день был бы вполне сносным, не закончись он иначе, ведь подростки вечно норовят выплеснуть накопившиеся за учебный день эмоции на других. Стресс, гормоны и нагрузка утомляют их сильнее, чем положено. Вышедший из кабинета Сабуро, вяло тащил ноги по полу. На плече висела сумка. Из неё неаккуратными клоками торчали нотные листы для факультативов по музыке. Его фигура, шатаясь, прошла по коридору, не вписавшись в очередной дверной косяк. Добрая часть содержимого разлетелась по полу. Устало взглянув на это, юноша присел прямо посреди кишащего учениками проёма, начав наспех их собирать. Некоторые обходили, извиняясь, а некоторые пинали в спину, топтали нотные грамоты. Было как-то всё равно, до момента пока с ним рядом не присел кто-то ещё. Руки молодого человека были худыми и изящными. Горе пианист поднял голову. Липпманн. Кто бы ещё остановился помочь? Другие одноклассники, быть может, но с ними Сабуро особо не общался. Как и с ним, впрочем. Но этот, видимо, был другим. Уолтер не особо суетился, спешно пихнув всё в руки Морою, а потом помог ему самому подняться. Отвёл в сторонку. Отряхнул. А он под его руками стоял ни жив, ни мёртв. Только смотрел отвлечённо, разглядывая черты лица. Свист был громким, раздавшимся откуда-то издалека. Но источник был совсем рядом. Компания из трех человек. Судя по всему, одноклассники самого Липпманна. Потому что разглядывали его юноши с уж очень неподдельным интересом. После, переключившись на пианиста, один из них обратился к нему: — Ого, не знал, что ты с этим ошиваешься. И видимо, ждал, пока тот начнёт отпираться, говорить, что он — птица не его полёта. Но нет. Сабуро устал, ему было очень плохо морально, поэтому ничего кроме раздражённого закатывания глаз парень не выдал. Забрал у Липпманна оставшиеся листки, небрежно пихая их все в сумку. Им лучше уйти, пока кто-то не пострадал. Он не станет разбираться и защищаться словами. Именно этим и остался недоволен подстрекатель. В их классе Липпманн был своего рода белой вороной из-за американского происхождения. И подошедший парень не оставил попыток донести свою очевидную мысль: — Он же как банный лист. Липнет ко всем, лишь бы кто общался. Не может понять, что не место ему здесь. Липпманн в долгу не остался: — А ну закрой рот, — огрызнулся тот, делая шаг вперёд. — Он сам решит с кем общаться, а ты, ползи к себе в гадюшник плеваться ядом. От такого заявления лицо стоящего справа парня вытянулось. Уж было хотел тот размять кулаки, молчаливо показывая, что добром это не кончится, но его прервал стоящий посередине: — Свой прикрой. А то с таким красивым лицом я бы поменьше говорил. Уолтер вскинул подбородок: — А ты мне угрожаешь или че? — Или че, — рыкнул на него подросток, решив припугнуть. Ожидаемо, он вздрогнул, не будучи готовым к проявлению агрессии. Парни победно усмехнулась, сунув руки в карманы школьных брюк. Выглядело до смешного нелепо. Но они этого не понимали. — Успокой свою шавку, Сабуро, а то я успокою. Беги к нему под юбку, только это тебе и светит! — махнул рукой тот, что стоял посередине, но не успел Липпманн ничего сказать, как из-за его спины почти одним резким движением кулак юного пианиста, совершенно не предназначенный для драк, влетел в лицо парню. Морои та и драться не особо мог. Но ему уже было на это невыносимо смотреть и слушать. Он просто хотел, чтобы они заткнули рты. Все сразу без исключения. Но в результате криков получилось только больше. Два часа на него орали в кабинете директора, а потом ещё отец дома добавит нравоучений. Идти туда, примирившись с участью, хотелось всё меньше. Поэтому юноша сидел на ступеньках у чёрного входа, кутаясь в тонкое чёрное пальто. Холодный ветер как назло постоянно тушил сигарету. Он не мог даже покурить, чтобы успокоить нервы. Со злостью бросив подпалённый окурок на землю, Сабуро зарылся лицом в ладони. Растёр глаза. До боли, до цветных пятен на обратной стороне век. Ему тут уже некому было помочь. Или так он думал, пока не услышал тихий шорох ткани рядом. Но даже не двинулся с места, чтобы поприветствовать гостя. Это не отец и ни один из учителей. Это точно он. Тот, кто возможно был самым светлым человеком в его жизни. Какое-то время Липпманн просто молча сидел, расположив руки меж бёдер, чтобы согреть озябшие пальцы. Не трогал и не прижимался. Лишь тихо позвал: — Сабуро. И вот тогда тот поднял голову. Слегка, просто, чтобы поймать момент, когда их взгляды пересекаются. Он его почти никогда так не называл. Просто либо на ты, либо пианистом. Так и общались. Понурив взгляд, Уолтер нерешительно поинтересовался: — И всё-таки… что у тебя случилось? — Ничего страшного, в целом, — пробормотал Морои. Голос его был приглушён тканью рубашки: — Вчера мама упала в обморок. Случается периодически. Он хоть и говорил это просто, как будто вбросив факт, но в глазах его было столько невысказанной боли. Игнорировать это уже не получалось. Липпманн придвинулся. Заглядывая тому в лицо, тихо спросил: — Она у тебя… болеет чем-то? Сабуро качнул головой. Усталостью она болеет. Идиотом отцом и четырьмя детьми она болеет. А что если мама однажды просто не очнется? Человека ведь не вернуть с того света. Это и его мама тоже. Держаться сил больше не было. Колючие тиски сдавили горло. Глаза и без того заплаканные ранее, покраснели, наполнившись влагой. От него послышался сдавленный плач, напоминающий больше ребёнка, чем осмысленного подростка. Липпманн не стал терять времени. Молча развернулся, прильнув к холодному телу пианиста. Спрятал, закрывая рукавами коричневого пальто. Согнувшись пополам, Сабуро Морои, старше него на целый год буквально разваливался на части. Он так долго держался, что та боль, которая наполняла, распирала изнутри, а из трещин наружу рвался излишек. И единственным, кто оказался рядом был не отец или брат, а всего лишь одноклассник, с которым они иногда перекидывались парой фраз.