Начало с последующим концом

      Недавно мне исполнилось тринадцать, а теперь передо мной встала острая необходимость бороться за свою жизнь в месте, где ежесекундно душегубная машина сжирала сотни людей, навсегда ломая их жизни и судьбу.       Нас привезли в лагерь ночью. Полураздетых, измученных и забитых. На улице стоял пронизывающий до костей холод, — была зима сорок четвёртого. Но не только зимняя непогода была виновницей леденящего ужаса, что колючей проволокой затягивался на кистях рук, щиколотках и шее. Этот холод всем своим упорством пытался гасить и без того едва тлеющий огонёк надежды в сердцах людей, которые боролись до последнего вздоха. Не имея и шанса на спасение, люди открывали каждое утро глаза, делали вдох и шли бороться за право на эту жизнь. Жизнь, которую палачи, возомнившие себя вершителями судеб, пытались отнять, но никогда по-настоящему не отнимали. Покуда в человеческом сердце теплиться надежда, жизнь будет продолжаться.       Освенцим. Словно свинцом это страшное слово оседало в самой глубине души. Бесчисленное количество жертв смертельного колеса, которое не прекращало расти ни на минуту, с каждым днём укрепляло веру в то, что завтра уже не настанет никогда. Но завтра наступало… не у всех, но тем не менее оно было всегда, с каждым восходом солнца наступало то самое завтра, которое заставляло вставать и трудиться не понятно ради чьего блага.       И вот, я стоял среди таких же ребят. Никто не понимал, что происходило, куда нас привезли. Цели наших надзирателей были неясны. Сильно хотелось спать. Ещё сильнее хотелось есть. От голода тошнило и нещадно болело в желудке. Ноги едва держали, но мы продолжали стоять. Маленькие и напуганные, мы старались бесстрашно смотреть в завтрашний день. Это было страшное время. Ужасное время. Время отчаяния, бесконечного страха и безжалостных пыток. Взрослым, что по задумке мироздания должны были быть в ответе за нас, в этой пугающей серой форме было наплевать на то, что мы всего лишь дети.       Какая разница: еврей, цыган или русский? Мы просто хотели жить, радоваться новым игрушкам, бегать под дождём, ловя языком живительные капли, радоваться первому снегу и восторгаться ясному небу над головой. Мы не хотели умирать и не хотели никого убивать. Какую угрозы мы несём? Кто даст ответ?       Я совершенно не понимал, в чём был виноват. Не понимал, для чего слышал, как кто-то рыдал, кричал, бился в истерике от того, что ничего не осталось кроме отчаяния. Только одно оно овладевало человеком, вытесняя веру и надежду. Это было страшно — видеть, как кто-то становился равнодушен к спасительно-губительному завтра. И единственное, что я понимал: мне было страшно. Я был теперь в этом большом мире совсем один, но в то же время не одинок. Я был всего лишь маленьким мальчиком, которого связали без разбора и безжалостно бросили в вагон, который уносил миллионы людей расплачиваться с несуществующим долгом ценой собственной жизни.       Я старался держаться спокойно, хоть и был напуган, но плакать было нельзя, тем более кричать. Ведь таких тут же усмиряли самым страшным успокоительным — пулемётной очередью, издевательски раздававшейся сквозь рыдания, а потом наступала звонкая тишина, но ненадолго. Всё повторялось по кругу. «Процедура» не прекращалась никогда. После всегда приходили сгорбленные, измученные люди в полосатых робах, которые свисали с них, как со скелетов, и куда-то уносили навечно утихшие, но ни разу не спокойные тела тех, кто всё равно боролся, несмотря ни на что. Куда уносили, я узнаю немного позже. А пока, наши смотрители заставляли нас раздеваться до гола, продолжая издевательства, которые приносили им особое наслаждение. Угнетение слабых было их пищей, и если они были голодны, то трапеза становилась ещё кровавее.       Люди в белых халатах грубо осматривали нас, это не было похоже на школьный медосмотр. Мы словно были порченным товаром, с которым решали, как поступить: выкинуть сразу или отдать в отдел уценёнки. В конце концов, они выносили свой вердикт, после которого одних уводили, и больше тех никогда не видели, а других сажали на пошатывающийся табурет и потупившимися бритвами равняли в одну серую массу, которая отныне не жила, а выживала.       Тем, кого признавали «годными», присваивали личный номер. Безликий набор цифр, который отбирал у тебя твоё имя и твоё прошлое. После того, как на руке был выбит номер, ты становился вечным узником этого места. Не было никакого шанса на освобождение. Была только наивная вера в завтрашний день. День уносящий или приносящий…       Жили мы в бараках. На ночь нас запирали, словно скот, и мы спали на сколоченных из досок нарах, а утром, едва появлялись первые лучи навсегда уже тусклого солнца, всех гнали на принудительные работы. Работать приходилось от рассвета до заката. Надзирателям было плевать: мал ты или стар. Пока ты мог держать лопату в руках — ты работал. Когда ты валился без сил, от тебя избавлялись. Всё было до ужасного просто. Примерно через неделю моего пребывания в лагере мне рассказали, куда девали «негодных». Их убивали, стирали с лица земли. Кого-то сжигали заживо, кому-то везло больше, и они получали «иглу» — смертельную инъекцию. Фраза, выкованная на воротах, ведущих в сам ад, обретала какой-то искажённый, дикий и пронизывающий удушающим страхом смысл. «Труд ведёт к свободе». Осознание этого сковывало тебя своими прочными путами, и ты порой забывал, как дышать. А потом, ты немного привыкаешь, из сознания стираются границы того, что происходило, происходит и будет происходить. Начинаешь понимать своим тринадцатилетним умом, что путь на свободу был только один — смерть. А я так не хотел умирать, поэтому даже изнемогая заставлял себя работать, показывал, что ещё на что-то гожусь. Я всеми силами старался раздувать в себе огонёк надежды, но, к моему ужасу, однажды он начал гореть с каждым новым днём всё меньше, но во мне до сих пор была вера в лучшее — это единственное, что я мог спасти. Единственное, что никто не смог у меня отобрать. Я жил ею, потому что всё остальное у меня отобрали, растоптали и сожгли.       А потом начались бесконечные эксперименты. Барак номер шестнадцать был самым кошмарным местом во всём Освенциме. Не было страшнее места на земле, чем то здание, куда нас, детей разных возрастов, приводили, чтобы проводить над нами какие-то сумасшедшие исследования. Кровь выкачивалась литрами. Некоторые падали замертво, и их уносили, вместо них сажая других, над которыми издевались, казалось, с удвоенной силой.       Это была безжалостная машина, которая пожирала сотни жизней в день. Моя рука вся была исколота. Она нещадно болела от того количества игл, которое втыкалось в меня. Я видел, как убивали моих лагерных знакомых. Я смотрел в их глаза, в которых читался испуг. Я видел, как посреди ночи врывались в бараки, хватали человек пять-десять и уводили. Больше этих людей никогда мы не видели и надеялись, каждый на своё.       Ночь. Это было относительно спокойное время суток в лагере. Иногда к нам приходили заключённые женщины. Они тайком пробирались в наш барак, рискуя каждым вздохом, ведь тот мог стать последним. И несмотря на это, эти храбрые и сильные духом женщины приходили, делились своей едой — маленьким кусочком засохшего хлеба, успокаивали нас, пели колыбельные, рассказывали сказки. К утру они уходили, и начинался очередной мучительно долгий день.       Утренний воздух был пропитан едким запахом сгоревшей плоти, а над нами кучились облака дыма, которые, в лучшем случае, рассеивались к вечеру, чтобы за ночь снова повиснуть печальным грузом над нашими бритыми головами.       Ужасно, до боли в сердце, было смотреть на новеньких. Это были забитые, зашуганные дети, которые никогда не должны были увидеть смерть в её самом страшном обличии. Я смотрел на их детские пухлые черты и понимал, что пройдёт месяц, и их уже будет невозможно узнать. Я отчаянно пытался запомнить эти ускользающие детские лица, потому что не мог вспомнить своего собственного. Я, кажется, забыл, что мне самому всего тринадцать.       И всё же жизнь, если не обрывалась, шла. Дни становились неделями, недели перетекали в месяцы, а месяцы сливались в год. Было начало сорок пятого. Я до сих пор каким-то чудом был жив. Я видел, как уводили одних, приводили других, и так по кругу. Но всегда оставался я. Казалось, что Смерть обходила меня стороной всякий раз, словно издеваясь над моей и без того угнетённой душой. Вот Она протягивает свою костлявую руку, чтобы схватить за грудки и унести навсегда с собой в тёмное царство, но в ту же секунду резко отталкивает от себя подальше, чтобы вернуться позже и продолжить свою забаву. И тем не менее это придавало мне сил верить в завтрашний день.       В конце января в лагере оставалось совсем немного пленных, большую часть куда-то в спешном порядке увезли. А потом Красная армия вошла в Освенцим, словно пробившийся сквозь тяжёлые мрачные тучи луч солнца. Солнца, которое в конце концов перестало быть тусклым.       Сначала мы даже не поняли, что происходило вокруг. Были слышны взрывы, стрельба, испуганные крики. Мы прятались, где только могли, а потом нас нашли. Быстро стало понятно, — это были наши солдаты, которые пришли нас освободить. От предчувствия скорой свободы я впервые за этот тяжёлый год улыбнулся. Улыбкой это было сложно назвать, но уголки моих истерзанных губ приподнялись, зажигая маленький огонёк в глазах. Я чувствовал, как гораздо больший разгорался где-то внутри меня, рядом с сердцем. Но мне не хватило совсем чуть-чуть, чтобы навсегда покинуть стены Освенцима. Все медицинские эксперименты наложили свой глубокий отпечаток на моём здоровье, и мой организм был истощен. Двадцать седьмого января сорок пятого года я умер, так и не узнав иного выхода из этого ада. Я умер неизвестным мальчишкой, у которого был только личный номер. Безликий набор цифр — всё, что от меня осталось. Я и миллионы таких же детей умирали никому ненужные и всеми забытые. Таков был наш удел — так и не увидеть тот самый завтрашний день…       Труд ведёт к свободе. Свобода — это дразнящее слово, когда твои дни сочтены. Ты выживаешь, борешься за своё существование, доказываешь всему миру, что ты достоин ходить по этой земле свободным человеком. Но жизнь несправедлива. Твой труд никому не нужен. Ты никому не нужен. Ты можешь быть только рабом этой адской системы, которую ковали нацисты, быть ресурсом, рабочей силой в построении новой империи. Такую идеологию взращивали в пленных концлагерей. Мне жаль, что бесчисленное количество взрослых и детей умерло, так и не обретя свободу. Говорят, что на ошибках учатся, поэтому всем стоит усвоить одну важную вещь: Ты — важен, твоя жизнь и свобода — бесценны. Завтрашний день обязательно наступит.