Глава 13: Бонни-тактик

Час ночи — это особенное время. Не потому что в нём есть что-то магическое или романтическое — просто в час ночи большинство людей уже спят, и от этого мир становится тише, а тишина приобретает другое качество. Не дневная тишина между звуками — ночная тишина, которая плотная и глубокая, как вода, и в которой каждый маленький звук слышен отчётливо: гудение холодильников, потрескивание дерева, далёкий шум машины за окном. В час ночи в пустой пиццерии было именно так. Мангл не спала. Она лежала на кровати поверх одеяла — не под одеялом, просто поверх, потому что ложиться правильно означало признать, что она пытается уснуть, а уснуть она не могла и знала это. Так честнее — лежать поверх одеяла и не притворяться. Потолок над ней был обычным — белый, с небольшим пятном сырости в левом углу, которое она уже изучила достаточно хорошо за эти недели. Оно было похоже на карту острова — вытянутое, с бухтой на северной стороне и чем-то вроде мыса на южной. Она рассматривала его в темноте — не потому что это было интересно, просто глаза должны были куда-то смотреть. Думала она, конечно, не о потолке. Матч закончился несколько часов назад — «Весёлые пираты» выиграли, как обычно. Посетители разошлись довольные, пиццерия закрылась, все разошлись по своим комнатам. Чика зашла к ней на пять минут вечером — принесла чай, сказала несколько слов, ушла. Мангл сказала, что всё хорошо. Это было почти правдой. Почти. Потому что лежать вот так в час ночи и смотреть на карту острова на потолке — это не совсем «всё хорошо». Это другое. Это то, что бывает, когда что-то не отпускает, цепляется изнутри и тихо настаивает на своём присутствии, как заноза, которую не видно, но чувствуется. Она думала о словах Фокси. Прокручивала их — не специально, само получалось. Лодыжка. Ухо. Неуклюжая. Не умеешь читать эпизод. Мне тебя собирать. Думала о том, что он прав. И о том, что это не должно было так сильно задевать — он прав, ну и что, правда бывает неприятной, это нормально. Надо встать, продолжать тренироваться, работать. Чика права. Бонни прав. Но что-то в том, как он это сказал — не в словах, а именно в том, как — что-то в этом цеплялось за что-то внутри неё и не отпускало. Как будто слова нашли конкретное место, которое уже болело, и надавили именно туда. Она перевернулась на бок. Потолок сменился стеной. Стена была менее информативной, чем потолок, — просто белая, ровная, без пятен. Она думала о том, что завтра надо встать рано. Попросить Бонни показать уход от защитника, как он обещал. Поработать над трёхочковым — она начинала чувствовать, где теряет усилие при броске, это был прогресс. Попросить у Майка другой размер кроссовок — те, что он дал, были чуть великоваты, она подвязывала шнурки в два слоя. Конкретные вещи. Следующий шаг. Это помогало. Обычно помогало. Сегодня ночью — не очень. Скрипнула дверь. Мангл не пошевелилась — просто перевела взгляд к двери. В щели появился свет — тонкая полоска из коридора. Потом дверь открылась шире. В дверях стоял Бонни. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — Не сплю, — сказала она. Совершенно лишняя информация, очевидная для обоих. — Вижу, — сказал он. — Я тоже не сплю. — Он помолчал секунду. — Можно зайти? — Заходи. Он вошёл. В каждой руке — банка газировки. Просто держал их, не объясняя зачем, — это само собой разумелось. Он закрыл дверь за собой, не защёлкивая, и остановился посреди комнаты, оглядываясь. В комнате была одна кровать, один стул и небольшой столик у стены. Стул был завален одеждой — она не вешала одежду, просто складывала на ближайшую поверхность. Бонни посмотрел на стул, посмотрел на одежду, посмотрел на Мангл. — Подвинься, — сказал он. Она подвинулась. Он сел на край кровати — там, где стало место — и протянул ей одну банку газировки. Она взяла. Открыла — тихий шипящий звук, характерный, знакомый. Сделала глоток. Газировка была холодной, кисловато-сладкой, с привкусом лимона. Бонни открыл свою банку. Сделал глоток. Посмотрел в окно — за окном была стена соседнего здания и кусочек неба, тёмного, без звёзд — облачно. Тишина была хорошей. Тот же тип тишины, что на кухне с Чикой, — не требующей заполнения. Просто два человека сидят и это нормально. — Не спится? — спросил Бонни наконец. Она усмехнулась — коротко, немного криво. — Не хочется, — ответила она. Та же формулировка, что несколько недель назад в подсобке, когда он пришёл с газировкой впервые. Она не уточняла разницу — он понял тогда, поймёт и сейчас. Он кивнул. Сделал ещё глоток. — Слушай, — сказал он. Голос его был ровным, без предисловий — он умел начинать разговор с середины, это она уже знала. — А давай я тебя тренировать буду. По-настоящему. Не просто левый угол и стойка. Мангл смотрела на него. — У нас уже тренировки, — сказала она осторожно. — Это другое. — Он повернул к ней голову. — Я имею в виду настоящую систему. Каждое утро, полтора часа. Тактика, техника, чтение эпизода. Всё то, что он — — короткая пауза, без имени, оба поняли кого — — сказал, что тебе не хватает. Мангл смотрела на него. — Зачем тебе это? — спросила она. Бонни чуть улыбнулся — уголком рта, едва заметно. — Во-первых, — сказал он, — потому что он мне надоел со своим гонором. Давно надоел. Не сейчас, не из-за тебя конкретно — вообще. Он хороший капитан и отличный игрок, но иногда его уверенность в том, что он единственный, кто что-то понимает в баскетболе, — это слишком. — Он сделал глоток. — Во-вторых, потому что я вижу, что ты можешь больше. У тебя реакция хорошая, ты уже ловишь мяч лучше, чем половина случайных людей, которые приходят играть в воскресенье. Руки у тебя рабочие, голова работает. Просто техники нет. Базы нет. Научим — и он удивится. Мангл слушала его и думала о том, что Бонни умел говорить вещи просто и без лишнего. Не утешал, не преувеличивал, не говорил «ты у нас такая талантливая». Говорил: реакция хорошая, руки рабочие, голова работает. Конкретно. Честно. — А если он узнает? — спросила она. — Когда узнает, — поправил Бонни. — Не если. — Хорошо. Когда. — Тогда мы уже будем готовы показать ему, что он ошибался. — Он пожал плечами — спокойно, как пожимают плечами, когда объясняют что-то очевидное. — Рискнёшь? Она смотрела на него. В его взгляде не было ничего, кроме того, что он сказал. Никакого скрытого смысла, никакого ulterior motive, как говорят в книгах. Просто Бонни — умный, спокойный, немного флегматичный — сидел на краю её кровати с банкой газировки и предлагал ей план. Конкретный, логичный, с понятной целью. Она вспомнила себя в коридоре — на полу, у стены, с коленями к груди. Вспомнила, как слёзы шли тихо и упрямо. Вспомнила слова: неуклюжая, не умеешь читать эпизод, мне тебя собирать. Вспомнила Бонни у борта — «ты идиот, полный и безнадёжный идиот». — А если у меня не получится? — спросила она. Тихо. Это был честный вопрос — не самоуничижение, не капризная неуверенность. Просто честный вопрос, который требовал честного ответа. Бонни посмотрел на неё. — Получится, — сказал он. Без пафоса, без «я верю в тебя», без воодушевляющей интонации, которая обычно сопровождает такие заявления. Просто факт. — Я хороший учитель. Это не скромность, это правда — я умею объяснять, умею видеть, где человек теряет, умею подобрать то, что подходит конкретно ему. Не одинаково всем. Тебе — отдельно, под тебя. Пауза. — И кролики, знаешь ли, прыгучие, — добавил он. В его голосе появилась та самая едва заметная усмешка, которую он иногда позволял себе. — Научу и тебя. Мангл смотрела на него несколько секунд. Потом в ней что-то сдвинулось — не резко, не драматично. Просто тихий внутренний сдвиг, как бывает, когда принимаешь решение, которое чувствуется правильным до того, как его осознал полностью. Она подняла банку газировки. — Тогда во сколько? — спросила она. Бонни посмотрел на неё. Потом на банку. Поднял свою. — В пять, — сказал он. — Раньше него. Она кивнула. Они чокнулись банками — тихий металлический звук, негромкий, почти смешной в своей торжественности. Два человека в час ночи в маленькой комнате с банками дешёвой газировки, заключающие договор. — В пять, — повторила она. — В пять, — подтвердил он. Они пили газировку молча ещё несколько минут. Бонни смотрел в окно на тёмную стену соседнего здания. Мангл смотрела на банку в своих руках. Потом она спросила — тихо, немного осторожно: — Бонни. Ты давно его знаешь? Он не стал уточнять, кого. — Давно, — сказал он. — С тех пор как он сюда пришёл. А он пришёл раньше меня — Фредди взял его первым. Я пришёл через месяц. — Он всегда был таким? Бонни подумал. По-настоящему подумал — не для вида, а реально. — Когда я его впервые увидел, — сказал он, — он дрался с двумя парнями у чёрного хода. Не потому что они к нему пристали. Они пристали к Фредди — что-то не понравилось им, Фредди был тогда новым, они решили проверить. Фокси пришёл, увидел, и просто — без слов, без предупреждения — начал драться. За человека, которого знал меньше недели. — Победил? — Конечно. — В голосе Бонни не было удивления. — Он умеет драться. Некрасиво, но эффективно. — Пауза. — После этого Фредди три дня пытался с ним поговорить, чтобы сказать спасибо. Фокси каждый раз уходил. Не грубо — просто не оставался. Мангл думала об этом. — Он не умеет принимать благодарность, — сказала она. — Он не умеет принимать близость, — уточнил Бонни. — Благодарность — это частный случай. Близость в любом виде — неловко, непонятно, непривычно. Проще уйти. — Он сделал глоток. — Но помогать он умеет. И делает это — когда думает, что никто не смотрит. Или когда не успевает подумать. Мангл вспомнила автомат. Двумя пальцами. Не глядя на неё. — Я заметила, — сказала она. — Я знаю, — сказал Бонни. Тишина снова. За окном далёкий звук — машина, потом тишина. Холодильники гудели за стеной. Банка газировки в руке Мангл опустела, она этого почти не заметила. — Бонни, — сказала она. — Почему ты в это вкладываешься? Это не твоя история. Ты мог бы просто не вмешиваться. Он долго молчал. Это было не то молчание, когда человек не знает ответа. Это было молчание человека, который знает ответ и решает, насколько точно его сформулировать. — Я наблюдатель, — сказал он наконец. — Всегда был. Я вижу вещи, которые другие не видят, потому что они внутри, а я немного снаружи. — Он покрутил банку в руках. — Я вижу тебя — как ты пришла сюда, как стараешься, как каждое утро встаёшь раньше всех и идёшь на площадку. Я вижу его — как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не смотрит на него. — Пауза. — И я вижу, что оба вы слишком упрямые, чтобы сделать шаг навстречу самостоятельно. Кто-то должен создать условия. Мангл медленно подняла голову. — Как он смотрит на меня? — спросила она осторожно. Бонни поднял на неё взгляд — спокойный, прямой. — Не так, как смотрит на препятствие, — сказал он. — Уже давно не так. Она молчала. — Это ничего не значит прямо сейчас, — добавил он. — Он сам этого не понял. Может, не поймёт ещё долго. Он медленно понимает такие вещи — точнее, быстро понимает, но долго признаёт. — Бонни встал с края кровати. — Но создать условия, в которых это может произойти, — это можно. Для этого нужно, чтобы ты была на площадке. По-настоящему, как игрок, а не как наблюдатель. Он взял обе пустые банки — её и свою. — Спать, — сказал он. — В пять утра. Приходи в нормальной обуви и не ешь за час до. Он пошёл к двери. — Бонни, — сказала она. Он обернулся. — Спасибо. Он смотрел на неё секунду. Потом кивнул — коротко, один раз — и вышел. Дверь закрылась тихо. Мангл осталась одна. Она сидела на кровати — теперь не лёжа, сидя — и смотрела на закрытую дверь. Потом на окно. Потом на пятно сырости на потолке — остров с бухтой на северной стороне. В пять утра. В пять — раньше него. Она легла — на этот раз нормально, под одеяло, потому что надо было уснуть, потому что в пять утра нужно быть на площадке и для этого нужен хотя бы минимум сна. Это было конкретно и рационально, и именно этого ей не хватало последние несколько часов — конкретного и рационального. Она закрыла глаза. Думала о том, что Бонни сказал: не так, как смотрит на препятствие. Уже давно не так. Потом намеренно перестала думать об этом. Есть вещи, которые надо откладывать — не потому что они неважные, а потому что сейчас не время. Сейчас время — пять утра, площадка, полтора часа, техника, тактика, чтение эпизода. Всё то, чего ей не хватает. Она засыпала медленно — мысли не отпускали сразу, ещё цеплялись за что-то, тихо перебирали детали дня. Матч, которого она не было. Коридор на полу. Бонни с газировкой в час ночи. Чика с имбирным печеньем. Пятно сырости на потолке. Уже давно не так. Она уснула. За стеной гудели холодильники. Пиццерия дышала своим ночным дыханием — тихим, глубоким, живым. В четыре пятьдесят пять её телефон завибрировал на столике — она поставила будильник, прежде чем лечь. Короткий сигнал, потом тишина. Она открыла глаза. Пятно сырости на потолке смотрело на неё — остров с бухтой. Хорошо знакомое за эти недели. Она встала.