Часть 6

В моменты отсутствия Паши Ольга снова умирала. Она боялась, что он не придет, при этом ловя себя на мысли, насколько абсурдно это звучит. Она не сомневалась в нем, но не была уверена в себе: ей казалось, что дальше жизни нет. Ни с ним, ни одной. Реанимационная ощущалась тесной клеткой, душащей комнатой, из которой нет выхода. Будучи пленницей, Ольга уже даже не думала о том, что происходит за пределами этой давящей палаты, она только с убивающей тоской вспоминала, что было до того, как она сюда попала. В перерывах между осмотрами Ольга пыталась делать вид, что все так же, как раньше. Несколько раз она пыталась сделать что-то ногами, пошевелить хотя бы пальцем, почувствовать хоть что-нибудь. Она с остервенением, в каком-то безумии, била себя по бедрам кулаками, надеясь, что испытает боль, но все заканчивалось слезами не от физических страданий, а от моральных. После этого она, обессилев, падала головой на подушку и начинала рыдать, едва не срываясь на рычание. Такие эксперименты доводили ее окончательно, Арефьева долго не могла прийти в себя, ее кололи успокоительными, чтобы та хотя бы на немного находилась не в истерике. Паша старался быть рядом всегда, насколько это было возможным. Первые дни, пока Ольга была в реанимации, он, как пес, проводил все время у ее кровати, забывая обо всем, кроме жены. С ним Арефьева держалась стойко, не позволяла показывать истинные чувства, но Рыков понимал ее и без этого, отчего сердце постоянно ныло. Он видел, как Ольга худеет с каждым днем, как становится все «тускнее», как затухает ее взгляд, как он теряет ее, но только теперь ее сердце останавливается не в буквальном смысле. - Оль, так нельзя, - начал Паша в один из дней, в то время как она не поворачивала к нему голову, - Жизнь продолжается. - Жизнь... - помолчав, ответила она слабым низким голосом, - Это ты называешь жизнью? Через неделю Ольгу перевели в обычную палату. Кроме ежедневных, раздражающих Ольгу, осмотров начинались и лечебные занятия физкультурой, которые Арефьева одновременно ненавидела и в то же время считала их глотком свежего воздуха, потому что хоть как-то себя занимала. Однако еще больше после этого погружалась в себя, с каждым днем теряя надежды на восстановление. Когда «отпуск» Рыкова закончился, он снова вышел на смены, при этом не переставая вечно думать о жене. Он постоянно писал ей, спрашивал о самочувствии, пытался делать все, чтобы хотя и мысленно, но оставаться с ней рядом. Будние дни Паши с момента аварии давно перестали отличаться друг от друга. Все рутинно. Все одинаково. Без намека на что-то счастливое. Единственное, что радовало мужчину, - заживающие раны у Ольги и спокойная смена с бабушками, жалующимися на сердце. В то же время, и Дробыша как будто резко подменили. Теперь он шарахался не самого Рыкова, а боялся задеть его, затронуть то, о чем не должен даже догадываться. После аварии Влад резко «повзрослел», то-ли на него повлияло так то, что он сам сдавал смены и учился работать в одиночку, то-ли в нем открылись милосердие и сострадание, которые он почему-то прятал. Паша же, не сказать, что зауважал напарника, но относиться стал к нему явно более снисходительно, чем раньше. По крайней мере, теперь он видел перед собой реального парня, а не мальчика, которого ему спихнули на перевоспитание. За две недели Васильева научилась неплохо справляться с обязанностями заведующей, а не только ее секретаря. Казалось, что Ольга все еще была на подстанции, настолько хорошо Лиза сохраняла ее порядки и держала все под контролем. Седых волос, правда, у нее прибавлялось чуточку больше и быстрее, чем обычно, но при этом не было поводов для излишнего волнения, потому что подстанция работала в штатном режиме. Хоть что-то оставалось стабильным. Когда Рыков переодевался после смены, в раздевалку зашел Ломагин, он только заступал на сутки. Поздоровавшись, Паша понял сразу, что Юрьич явно хочет начать разговор, но как-то жмется, будто не зная с чего начать. - Ну... Ты как? - осторожно начал врач, выглядывая из-за дверки шкафчика. - Устал сегодня, Юрич. Алкашей спасать - это не бабулям корвалол сунуть все-таки, - Рыков посмеялся, делая вид, что не понимает, к чему клонит Ломагин, - Сейчас к Ольге заскачу, приветы передам. - Как она? - тихо сказал Ломагин, подходя к Павлу ближе, чтобы все осталось действительно «между ними». - Тебе честно? Так себе. Хандрит ужасно, ничего не хочет. Боюсь я за нее, Володь. Она доведет себя. Не может она смириться с тем, что не ходит. - Она и не смирится. Для Оли это хуже смерти... Скажи, а к ней можно? - Можно-то можно, только вот видеть никого она не хочет. Даже меня. Сейчас вот приду, а она меня, наверное, погонит опять... Кулыгин к ней хотел зайти, сказала, что не готова. - Да... - тяжело выдохнув, протянул Ломагин, - Ладно, держи в курсе тогда, что там да как. И сам держись, - он дружественно похлопал по плечу Рыкова, - Будь рядом с ней. Если помощь какая-то нужна, всегда обращайся. - Спасибо, Володь. Так, побежал я, давай, удачи, - Рыков пожал руку и вышел. После разговора Ломагин долго думал обо всем, что связано с Ольгой. Для него всегда она была родной дочерью. Они долго работали вместе в одной бригаде, когда еще бывшая Мартынова начинала свой путь. И юная, заряженная, с горящими глазами Оля, впервые попав на подстанцию, ни разу не давала поводов усомниться в ней, в ее умениях и знаниях. В глазах Ломагина неугомонная Мартынова была просто фурией, поджигающим все вокруг огнем, вечным борцом не только за жизни пациентов, но и за постоянную справедливость. Она билась за заслуженные перерывы, которые им так часто не давали, за лучшие больницы для тяжелых пациентов, за бригаду, в которой работала, когда поступали неоправданные жалобы, а Ломагин, как родной отец, всегда был за нее, всегда защищал. Он периодически вспоминал, как они ругались, потому что Ольга часто не принимала его точку зрения, но при этом оба бесконечно уважали друг друга. Она была смесью искренней, бесконечно любящей работу и людей Раи и принципиального, местами эгоистичного Рыкова. Наедине, в дружеской беседе, молодая Оля переставала быть сжигающем в пепел все огнем, а становилась теплым, согревающим холодные сердца, пламенем. А потом Оля выросла до статуса Арефьевой Ольги Кирилловны. Гордость за нее Ломагин не скрывал, даже не пытался. Именно он постоянно ей говорил, что надо метить выше: сначала покончить с званием фельдшера и стать врачом, а потом брать все в свои руки окончательно. Когда Арефьеву собирались назначать заведующей, они уже несколько лет работали в разных бригадах, но при этом Владимир Юрьевич не переставал следить за своей подопечной. Спрашивал об Ольге у коллег, со стороны наблюдал за ее достижениями и успехами, раньше всех узнал о ее повышении. Он всегда был рядом. И на протяжении долгих тринадцати лет заведования Ломагин ловил себя на мысли, что ребяческие черты Оли с каждым годом все больше уходят в прошлое, сменяясь на мудрость, рациональность и еще большую уверенность в себе. Неизменным оставалось одно - принципиальность и бесконечная жажда к жизни, к борьбе за сотрудников, подстанцию, справедливость, за себя. И сердце Ломагина начало глухо стучать после услышанного от Паши, после понимания, что Ольга молниеносно теряет себя, раз уже сейчас готова сдаться. Раз больше нет той силы, которая всегда ее поднимала даже в самые сложные жизненные моменты. Что с этим делать и как ей помочь он не знал, отчего на душе становилось еще паршивее. Рыков мигом добрался до больницы, минуя вечерние московские пробки. Зайдя в больничный коридор, он сразу же встретил лечащего врача Ольги. - Как хорошо, что я вас встретил, Павел Дмитриевич! Паша смущенно улыбнулся, не понимая, что от него хочет Козловский: - Есть какие-то новости? - Да, и вполне хорошие! Понимаете, исходя из повреждений у вашей жены, я, конечно, не хочу давать ложных надежд, но считаю, что возможно восстановление опорно-двигательных функций, - Паша остановился и начал вникать в слова еще внимательнее, - Есть возможность проведения операции на позвоночник. У Ольги Кирилловны неплохие показатели, и я думаю, что нужно попробовать. - Так, а какова вероятность успешной реабилитации? - Ну, сказать точно сложно... Многие пациенты полностью восстанавливаются, но, конечно, риски есть всегда. В целом, могу сказать, что прогнозы благоприятные. - Я понял, - Паша чувствовал, как на секунду стало легче, как ненадолго спал с плеч камень, - Тогда пойду пока обрадую Ольгу, а потом обсудим подробнее. - Конечно, - Козловский проводил Рыкова взглядом и пошел в свой кабинет. Паша зашел в палату. От увиденного он сначала остановился в дверях и только спустя время осторожно шагнул, будто находился на минном поле. Из стерильно чистой палаты, где аккуратно, чуть ли не по сантиметру все было разложено, она превратилась в хаос, в разгромленый город после землятресения. Все, что было на тумбочке раньше, валялось на полу сейчас. Инвалидное кресло, которое недавно принесли к Ольге, лежало на боку недалеко от кровати, на которой полусидя находилась Арефьева. Минуя осколки разбитого стакана, который она в истеричном порыве кинула в стену, Рыков быстрыми шагами подошел к ней. - Привет... - робко начал он, но Ольга словно не слышала его, - А что у тебя здесь произошло?... - сев на стул, он положил руку ей на бедро, вглядываясь в ее красноватое, безэмоциональное лицо. Глаза ее, наполненные слезами, выглядели безжизненными и потухшими. Из голубого, чистейшего океана они превратились в грязную, серую, мертвую воду. Ольга смотрела в пустоту, как-то сквозь, отчего в груди Рыкова неприятно все сжалось. Конечно, он сразу понял, из-за чего был весь этот погром, просто не стал допытывать ее распросами. И сразу понял, что самое сложное еще впереди. - Уходи, - смотря прямо перед собой, куда-то в белую стену, сухо и тихо сказала она. - Не понял, - он вскинул бровями и дернул головой, - Оль, у меня есть... - Уходи, Паш, - перебила она, - пожалуйста. - Да почему я должен уйти?! Что произошло?! - голос Рыкова стал на пару тонов выше, с явными нотами злости. - Так будет лучше. Я не хочу, чтобы мы были вместе. Не хочу, чтобы ты был со мной такой. - Что ты вообще говоришь?! Я хочу. И о какой такой, - Паша выделил это слово, - идет речь? - Паша, я инвалид! - она сорвалась на крик. Ольга посмотрела на Рыкова, и ее глаза из пустых и безжизненных вмиг стали какими-то безумными, одновременно наполненными страхом и отчаянием. Она требовала, чтобы он ушел, но глаза, умоляя, кричали об обратном, в них буквально читалось: «Мне очень страшно. Не оставляй меня!», - У нас не может быть будущего! У меня нет будущего! - под руку попался еще один стакан на тумбочке, не скинутый ранее, но и он ненадолго оказался у нее в руке и полетел в дверь мимо Рыкова. Арефьева окончательно потеряла контроль над эмоциями, которые так тщетно пыталась скрыть, которые в полной мере она не ощущала все эти дни. Она продолжала что-то кричать, безостановочно повторяя: "Уходи! Уходи!". Рыков схватил ее за тонкое запястье, поймал жену в свои объятия, пытаясь успокоить ее. Молча, ничего не говоря, просто пряча в своих крепких и сильных руках. Она била его в грудь, громко плакала и кричала, вырывалась, тратя и так последние силы. Будто птица в клетке, пытающаяся вылететь на свободу, дрожала и отталкивала его от себя. Сердце обоих вдребезги разбивалось, обливаяясь кровью. Ольгу полностью покинул разум; гнев, боль и усталость застмевали ее хладнокровный, стойкий характер. Не было прежней силы воли. Не было желания жить. Не было привычной Ольги. Рыков видел ее такую впервые: дикую, безумную, как будто ненавидящую его женщину. Он не знал ее. Но знал точно, что он необходим ей. Необходим, чтобы дышать. Паша, закрыв глаза и не поддаваясь ее истерике, держал и не отпускал, все так же, не говоря ни слова, пока Ольга не начала успокаиваться. В какой-то момент она просто вцепилась в него и повисла на его плече, навзрыд плача. - Тише, тише... Девочка моя, я всегда буду рядом, что бы ни случилось. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, - твердил Рыков, гладя ее по запутавшимся волосам. - Ты врешь. Ты не понимаешь, что тебя ждет. Рыков слегка отстранил жену от себя, взял в руки ее голову, заставляя смотреть прямо в глаза. - Все, что ждет, ждет нас. Нас, понимаешь? Не тебя, не меня, а нас, Оля. - Не может быть никаких Нас, Паша. Я не хочу, чтобы... - Я хочу. Этого не достаточно?! - он замолчал, ожидая от нее какого-то ответа, но Ольга ничего ему не ответила, - Козловский сказал, что есть шансы на восстановление. Небольшие, но они есть, Оль. -Паш, они не небольшие. Они ничтожные. - С таким настроем даже при лучшем раскладе ничего не получится. Три года назад ты в коме лежала три месяца, тогда вообще мне говорили, что нет смысла даже надеяться, а ты взяла и показала обратное. А сейчас тебе сами врачи говорят, что шансы есть! Надо собраться, Оль. Страшно, знаю. Знаю, что тяжело. Но ты не одна. Я с тобой. - Ты так говоришь, потому что уверен, что я встану. А если нет?! - Да, я уверен в этом, и буду уверять и тебя. Но даже если операция не поможет, даже если ничего не получится я всегда буду с тобой, слышишь? Ольга, как маленький ребенок, потянулась к Паше и крепко прижалась к нему, обвивая руками его шею. Она уткнулась в нее носом, словно хотела спрятаться. В объятиях Рыкова Арефьева дрожала, пыталась глубоко и ровно дышать, но получались лишь короткие рваные вдохи. - Пожалуйста, соберись. Сейчас, как никогда, нужно твое упорство, понимаешь? Я поговорю с врачом, может, скоро домой выпишут. - Домой? - она отстранилась от Паши и подняла на него встревоженные глаза. - Ты не хочешь выписываться? - Я... Я не знаю... Я не знаю, как жить вне больницы так. Я боюсь. - Не думай об этом. Все будет хорошо, - Рыков потянулся к Ольге, чтобы дотронуться до ее сухих губ своими. Каждая кровавая трещинка на губах Арефьевой кричала о ее страхах и боли, об аде, который она ежедневно проходила, одними только мыслями испепеляя себя полностью. И лишь остаточное, оставленное Пашей на искусанной в кровь коже тепло, которое она невольно старалась сохранить после того, как он каждый раз прощался с ней, пробуждало слабую, забытую радость. Сейчас о радости не шло и речи. Смирение. Его касание подарило смирение и легкую, шаткую уверенность в словах Рыкова. Сейчас отпускать не хотелось. Как только он уходил, уходила и вся дымка чего-то стабильного и приятного, и Ольга снова погружалась в беспросветную тьму, которая не только подстрекала к смерти, но и цепкими острыми ветвями пронзала сердце мыслью: «Я его не люблю.»