19.

      — Галина Николаевна, вы хотите, чтобы она меня убила? — Степан тяжело вздохнул и потёр переносицу.       Последние полчаса Данилов сидел в кабинете у Рогозиной, слушая очередной безумный, но, как всегда, очевидно эффективный план. Начальница, в последнее время явно пристрастившаяся к операциям под прикрытием, снова предлагала капитану примерить новую маску — на сей раз стать преуспевающим предпринимателем и заглянуть в ночной клуб. И, казалось бы, ничего необычного: амплуа для него не в новинку. За годы службы он кем только не побывал: и бомжом, и сантехником, и сутенёром. Да и делового человека изображать приходилось не раз: строгий костюм, очки в тонкой оправе, чуть надменный взгляд — и вот он уже вылитый бизнесмен.       В любой другой ситуации Стёпа согласился бы без раздумий. Но на этот раз во всей этой заварушке было одно-единственное, но убийственное условие: на пригласительном стояло «+1». А значит, нужно было явиться со спутницей. К тому же Андрей, разрабатывая легенду для «владельца клининговой компании», зачем-то вплёл в неё деталь о семейном статусе — будто без этого образ не выглядел достаточно солидным. И теперь Данилову предстояло не просто сыграть роль, а отыграть её в паре. И парой этой непременно должна была стать Власова.       — Галина Николаевна, а мы можем как-то без Риты обойтись? Ну, у нас же есть свои кадры. Соколова, Белая… Амелина, в конце концов. Чего товарища следователя от дел отвлекать?       — Степан, ну нет у меня для тебя свободной жены на час! — Рогозина откинулась на спинку кресла и скрестила руки в замок, глядя на подчинённого с тем особым терпением, которое появляется только у тех, кто годами имеет дело с упрямыми оперативниками. — Юля в Готымске, Белая в отпуске впервые за два года — я даже звонить ей не буду, иначе она меня проклянет. Оксана в лаборатории, не вылезает оттуда уже третью неделю. Не могу я никого из них отправить с тобой. А Рита, помимо того, что твоя официальная жена, ещё и бывший опер. А бывших оперов, как мы знаем…       — …не бывает, — тихо закончил Данилов, заранее смиряясь с неизбежным.       — Вот. Ты и сам всё понимаешь. К тому же для нашего общего дела это будет даже полезно.       Степан поднял на начальницу усталый взгляд:       — Что вы имеете в виду?       — В операции задействованы коллеги из Следственного комитета. Пусть посмотрят на вас как на счастливую семейную пару. Кажется, Власова упоминала, что у её коллег возникают сомнения насчёт вашего брака. Надо бы их развеять.       Данилов на мгновение прикрыл глаза. «Счастливая семейная пара» — звучало почти как приговор. Он прекрасно знал, как Рита реагирует на внезапные «семейные» мероприятия. И «счастливой» она в такие моменты точно не выглядела. А ведь у них только всё наладилось, а теперь в их отношения, которые наконец стали похожи на что-то настоящее снова вклинилась работа. И Стёпа уже боялся даже представить, чем обернется эта вылазка для них, для их шаткого семейного счастья.        — Я всё понял. Вечером ознакомлю Риту с материалами дела.       — Вот и отлично.       Данилов уже встал и сделал пару шагов к выходу, как вдруг его остановил голос начальницы:       — Я понимаю, что вы оба устали. Потерпите ещё немного. Скоро всё закончится и вас разведут.        Он не обернулся, бросил через плечо что-то вроде «да, конечно» и поспешно вышел из кабинета.       «Скоро вас разведут». Теперь эта фраза звучала как угроза. Не как обещание покоя, не как избавление, а как удар под дых, от которого перехватывало дыхание. Мысль о том, что рано или поздно это неизбежно случится, всегда настойчиво витала в воздухе, ещё с самого первого дня, когда всё только начиналось как операция, как легенда, как временная мера. Но за последние пару недель им обоим удалось позабыть об этом. Каким-то чудесным образом их совместная жизнь обрела подобие семьи — неуклюжее, хрупкое, но такое настоящее, что казалось, будто оно существовало всегда.       Домой Данилов возвращался с тяжелыми мыслями. И с не менее тяжелым грузом на плечах.        За последние пару недель его жизнь изменилась настолько круто, что он уже не помнил, что было «до» Риты. Пока они жили в том домике, в глуши, только вдвоём, Стёпа ещё мог отделить игру от реальности — проводил невидимую черту, напоминал себе: «Это легенда. Это работа. Это временно». Но сейчас, когда он живёт в её квартире, спит в её постели, каждый день играет с её сыном, эта черта окончательно стёрлась, рассыпалась в пыль, и он уже не мог вспомнить, где заканчивается притворство и начинается правда.       Иногда по утрам, когда Рита ещё спала, а Глеб тихонько шуршал игрушками в соседней комнате, Стёпа застывал на пороге, прислушиваясь к этому тихому, домашнему шуму, и ловил себя на мысли: «А вдруг это и есть моя настоящая жизнь?»       Когда они решили съехаться, Стёпа даже не подозревал, что это время станет настолько счастливым для них. Совместные ужины, когда Рита смеялась над его попытками приготовить что-то простое, выходные с Глебом, когда они втроём бродили по парку, кормили уток, строили планы на лето — всё это было как в нормальных семьях. И самое главное в этом было то, что он не притворялся её мужем. Он действительно вёл себя так, словно это всё по-настоящему, словно у него есть право на эти вечера, на этот смех, на эту жизнь.       И к мальчишке он прикипел настолько сильно, что спустя каких-то пару недель уже не мог представить свою жизнь без него. Глеб цеплялся за его руку, доверчиво заглядывал в глаза, спрашивал: «А мы завтра опять пойдём в парк?», и в этих простых словах было столько тепла, столько надежды, что Стёпа каждый раз чувствовал, как внутри что-то сжимается от нежности и страха одновременно. Страха, что однажды придётся сказать: «Прости, это была неправда».       И вот работа снова вклинилась в их счастливые будни, как жестокое напоминание — «ваше счастье — иллюзия». Как будто кто-то нарочно насмехался над его чувствами, дёргал за невидимые нити, заставляя снова надевать привычную маску оперативника. Вот он только обрёл семью, вот только Рита перестала отгораживаться от него стеной, вот только всё наладилось, и вдруг… снова служба. Снова приказ, снова долг, снова необходимость отодвинуть личное на задний план, спрятать его в дальний ящик и закрыть на тяжёлый, ржавый замок.       Паршиво. От всех этих мыслей. Невыносимо тяжело, когда не понимаешь, что чувствуешь на самом деле. Стёпа резко свернул на обочину и замер, глядя в никуда.       В памяти вдруг всплыла Ирма. День свадьбы и всё, что было после.        После Ирмы Стёпа так и не смог построить ни одних серьезных отношений. Не потому что не хотел. Просто не получалось.       Сначала все женщины были не такими. И дело не во внешности или характере. Просто они были не Ирмой. А Стёпа любил её настолько сильно, что невольно искал её во всех, а когда не мог найти — просто уходил.        С Ритой все было иначе. Он вообще не хотел её любить. Не хотел даже просто подпускать её к себе. Но… вляпался в эти чувства так глубоко, что выбраться уже не мог. Да и не хотел, если честно.        Телефон зазвонил.       Стёпа опустил взгляд. Маргарита Власова. И тут же, вопреки всему, что происходило у него в душе, на лице появилась искренняя улыбка.        И тут он понял: он может сомневаться в себе, в правильности своих решений, в том, сумеет ли удержать это хрупкое счастье, но в одном он был уверен абсолютно точно: он безумно влюблён в эту женщину.        — Да, Рит. Через десять минут буду дома. Обещал Глебу поиграть с ним. 

***

      Когда, уже привычная часть вечера — ужин, общение втроем и игры в детской, подошла к концу, и капитанам все-таки удалось остаться наедине, первое, что сделал Данилов жадно поцеловал жену в губы.        Рита тут же потянулась к ширинке джинс, намереваясь, как можно скорее оказаться в постели, желательно без лишней одежды. Но Стёпа бережно перехватил её ладонь и чуть отстранился.       — Ты чего? — прошептала она с недоумением.       — Надо поговорить.        — Ты меня пугаешь.        Власова опустилась на край кровати, будто ноги вдруг перестали её держать, а Стёпа так и остался стоять напротив.        — Рогозина сегодня очень тактично напомнила мне о наших с тобой обязательствах. Необходимо, чтобы ты поучаствовала в одной нашей операции.       — Ну без проблем, — Рита чуть приподняла подбородок, стараясь звучать уверенно. — Я только рада. Хоть какое-то движение, а не сидеть в кабинете и…       — Надо снова изображать супружескую пару, — договорил он.        После этих слов дыхание Власовой как будто замедлилось, а мир вокруг на мгновение сжался до размеров этой комнаты. Она сжала пальцы, потом разжала, будто проверяя, чувствуют ли они ещё что-нибудь.       Стёпа спокойно пересказал ей весь разговор с Рогозиной, поделился деталями дела — сухо, по-деловому, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы не видеть там того, чего боялся увидеть.       Рита слушала. Молча. Внимательно. Опустив взгляд, будто изучала узор на покрывале, как будто в нём был зашифрован ответ на вопрос, который она не решалась задать.       А потом произнесла спокойно, почти буднично:        — Хорошо. Надену то бордовое платье. Кажется, оно тебе понравилось.       Стёпа чуть заметно кивнул, не зная, благодарить ли её за это спокойствие или бояться его. В этом «хорошо» не было ни упрёка, ни обиды — только готовность снова вступить в игру. Он хотел сказать что-то ещё, но слова предательски застряли где-то в горле.       В последнее время они оба старательно избегали разговоров о работе, о задании, о фиктивном браке, который с каждым днём всё меньше ощущался как прикрытие и всё больше — как нечто настоящее. Они делали вид, что этого нет, потому что так было проще. Спокойнее. Особенно для Риты.       Она привыкла держать всё под контролем: каждый шаг, каждое слово, каждую эмоцию. Даже собственные чувства она умела раскладывать по полочкам, анализировать, упаковывать в аккуратные выводы. Но сейчас эта привычная система дала сбой. Впервые в жизни она не могла ничего контролировать. И вместо того чтобы бороться с этим, она вдруг позволила себе отступить. Сказала себе: «Будь что будет». И на какой‑то миг ей даже показалось, что она счастлива.       Но жизнь снова напомнила ей, что всё намного сложнее, чем ей хотелось бы.        Рита не могла разобраться, что происходит между ними. Была ли это просто искра, вспыхнувшая на фоне стресса и опасности, или что‑то большее — то самое, о чём не говорят вслух, потому что страшно спугнуть. Она не хотела копаться в этом, потому что знала: стоит только начать раскладывать чувства по полочкам — и всё рассыплется. Слишком хрупким оказалось это «почти счастье».       Она часто ловила себя на мысли, что не доверяет ему. И дело вовсе не в Стёпе. Дело в ней. В этой въевшейся привычке всё держать под надзором. И теперь, когда контроль ускользал сквозь пальцы, ей было невыносимо страшно.       Хотелось шагнуть к нему, уткнуться в плечо, позволить себе эту слабость — просто быть не сильной, не собранной, не идеальной. Хотелось поверить, что он здесь не потому, что так надо по легенде, а потому, что хочет быть рядом. Но страх сковывал, тянул назад.       «А вдруг он ничего не чувствует? Вдруг это просто роль, которую он играет слишком хорошо? Вдруг в какой‑то момент он просто уйдёт, потому что задание закончится, а «нас» никогда и не было?»       Эти вопросы жгли изнутри, но задать их вслух она не могла. Потому что боялась услышать ответ. И ещё больше боялась, что ответа не будет вовсе.       Стёпа всё стоял, будто прикованный к месту, и смотрел куда‑то мимо, в угол комнаты. Он тоже не знал, как справиться с этим новым, непривычным чувством — с тем, что граница между легендой и реальностью становилась всё тоньше, пока вовсе не исчезла. И теперь он сам не понимал, где заканчивается капитан Данилов и начинается просто Стёпа, которому вдруг стало невыносимо важно, чтобы в её глазах не было безразличия.       Он покосился на Риту. Она по-прежнему не поднимала глаз, но теперь уже не разглядывала узор — просто смотрела в одну точку, как будто пыталась там что‑то стереть. И от этого спокойствия ему становилось только хуже. Лучше бы она вспылила, бросила что‑нибудь резкое, хлопнула дверью… Лучше бы в её голосе прозвучала хоть какая‑то эмоция, чем это ровное, пугающе безразличное «хорошо».       — Рит, — тихо позвал он, сам не зная, что хочет сказать. Её имя повисло в воздухе.       Она чуть вздрогнула, будто очнулась, и наконец подняла на него взгляд. В нём не было упрёка, не было злости — только эта странная, вымученная собранность, от которой у Стёпы внутри что-то треснуло.       — Всё нормально, — сказала она чуть быстрее, чем нужно, словно хотела опередить его слова, не дать ему шанса сказать что‑то лишнее. Или, наоборот, дать себе шанс не услышать. — Я же сказала: надену бордовое платье. Всё будет… как надо.       Стёпа сжал пальцы в кулаки, пряча руки в карманах.        — Я не хочу, чтобы ты делала это просто потому, что надо.        — А что мне ещё делать, Стёпа? — спросила она тихо, без вызова, просто как констатацию факта. — Мы оба знаем правила. И мы оба вынуждены по ним играть.        Он хотел возразить, хотел сказать, что это уже не игра, что где‑то по дороге всё перепуталось, и теперь он сам не понимает, где кончается службы и начинаются они, настоящие. Но не смог произнести и слова.        — Прости, — пробормотал он, скорее себе, чем ей.       — Не надо, — она встала, расправила плечи, и в этом движении снова проступила прежняя Рита — та, что привыкла держать удар, та, что умела надевать маски быстрее, чем кто‑либо другой. — Завтра тяжелый день. Нам нужно лечь пораньше.        И она ушла в ванну, тихо прикрыв за собой дверь. А Стёпа остался стоять посреди комнаты, с ощущением, что сейчас в их хрупкой жизни появилась первая трещина.

***

      Утром Вадим приехал за Глебом ровно в назначенное время — как раз была его очередь, и для капитанов это оказалось до странного удачным совпадением.        Правда, без привычного небольшого скандала не обошлось. Максимов, едва переступив порог, снова принялся сыпать упрёками и высказывать своё недовольство. Но Рита даже не стала вслушиваться в его слова. Ей давно надоело разбираться с бывшим мужем, бесконечно выяснять отношения и что‑то кому‑то доказывать. Пусть говорит, пусть злится — ей всё это уже не задевало. Поэтому Вадим просто забрал сына на положенные два дня, а капитаны, едва за ними закрылась дверь, тут же погрузились в подготовку.       Власова села за материалы дела, она внимательно изучила каждую строчку, ознакомилась с досье фигурантов и подозреваемого. Но самым важным оказалось не это — а список коллег из комитета, задействованных в операции. Всё оказалось до обидного прозаично: в деле участвовал следователь из соседнего отдела. Не самый приятный человек, с которым и в коридоре лишний раз сталкиваться не хотелось. Теперь перед ним предстояло разыгрывать целый спектакль — и не просто ради галочки, а чтобы понять, является ли он частью коррупционной схемы или всё же остаётся на стороне закона.       Днём Стёпа уехал в ФЭС по неотложным делам, и у Риты наконец появилось немного времени, чтобы собраться с мыслями. Она не хотела смешивать личное с работой, старалась держать эти два мира отдельно. Но сейчас удержать эту границу не получалось: мысли то и дело ускользали от сухих фактов дела, цеплялись за Стёпу, за всё, что происходило между ними последние пару месяцев.       Время, которое обычно уходило на укладку и макияж, сегодня стало убежищем для этих навязчивых размышлений. Рита машинально проводила кистью по векам, расчёсывала пряди, но видела перед собой не своё отражение, а сцены из недавнего прошлого — короткие взгляды, неловкие паузы, слова, сказанные шёпотом. Каждая минута, потраченная на привычные движения, была одновременно и попыткой привести себя в порядок, и стремлением разобраться в себе.        Вечером Данилов заехал за ней, и они вместе направились в ФЭС, чтобы закончить приготовления: установить жучки, прослушку и получить последние наставления от Рогозиной.        Рита не нервничала. Пусть она жутко отвыкла от такого рода заданий, но навыки не растеряла. Стальная выдержка, отточенная годами работы в органах, держала её ровно, не позволяя дрогнуть ни единым мускулом. Но было одно, что могло пошатнуть это равновесие, — взгляд Данилова. Когда он смотрел на неё так, как обычно смотрит дома.  Без спешки, будто у них впереди целая вечность.        И в эти мгновения Рита не понимала, насколько он искренен: то ли это настоящая теплота, то ли привычная маскировка, за которой прячется оперативник, готовый в любую секунду сорваться с места.       В ночном клубе всё шло по плану. Несколько коктейлей для вида, чтобы не выделяться среди шумной толпы. Пара формальных бесед, чтобы создать иллюзию непринуждённости. И постоянное, незаметное наблюдение за окружающими: кто слишком часто оглядывается, кто прячет взгляд, кто держится особняком. Рита скользила взглядом по залу, фиксируя детали.       — Я не могу сосредоточиться, когда ты рядом, — прошептал Стёпа ей на ухо, чуть сильнее сжав талию. Его голос прозвучал так близко, что по коже пробежал лёгкий холодок.       Он вообще не отпускал её от себя. Ни на шаг. И дело было не в том, что так требовал план. Просто он не хотел расставаться, будто боялся, что, стоит лишь на мгновение разжать руки, и она растворится в полумраке клуба, исчезнет. В каком-то смысле он её оберегал: не только от возможной угрозы, но и от того напряжения, которое висело в воздухе.        — А знаешь, мне даже нравится это всё, — тихо сказала Рита, повернувшись к нему так, чтобы слышал только он. — Как будто снова вернулась на несколько лет назад. В ФЭС.       Стёпа чуть нахмурился, будто пытался поймать в её словах что-то ещё, какой-то скрытый смысл.       — Скучаешь? — спросил он, чуть наклонив голову.       — Скучаю.       — Пойдём потанцуем? — предложил он, слегка кивнув в сторону танцпола, где свет прожекторов рисовал на полу ломаные линии.        И тут у обоих возникло странное чувство дежавю — такое острое, что на мгновение мир словно замер. Они даже не сразу поняли, с чем это связано. А через пару мгновений пришло осознание, как будто кто-то снял засов, выпустив наружу давно запертые воспоминания. Это всё уже было. И совсем недавно. То же платье, струящееся по фигуре, та же музыка, проникающая под кожу, тот же полумрак, в котором можно спрятать всё, что так хочется скрыть.       Они слегка улыбнулись друг другу. Не широко, не радостно, а так, будто делили между собой одну и ту же тайну, известную только им двоим. И начали танцевать. Спокойно, плавно, будто весь остальной мир перестал существовать. А в памяти всё кружились воспоминания о том вечере.        Их первый танец, неловкие взгляды, спонтанный поцелуй…       — Ты такая красивая…       — Стёпа… Мы на работе.        Конечно. Работа. Снова эта работа.        Музыка продолжала играть, и у капитанов было ещё несколько минут чтобы насладиться моментом. Правда, длился он совсем недолго.        Всего через пару минут в микронаушник тихо, но отчётливо передали: «Подозреваемый движется к бару». А это значило, что и капитанам необходимо проследовать за ним, снова надеть привычные маски, спрятать всё личное куда‑то глубоко, туда, где ему сейчас не место.       Несколько быстрых, почти незаметных шагов, и вот они уже непринуждённо попивают коктейли, поглядывая на мужчину в паре метров от них. Видно, что он напряжён: суетится, нервно оглядывается по сторонам, будто ищет выход. Теперь Рита поняла, зачем они здесь: взять его без лишнего шума, не привлекая внимания.        — Может, я к нему подсяду? — предложила она, чуть наклонив голову, так, что прядь волос скользнула по щеке.       Данилову идея не понравилась. Слишком рискованно. Да и команды ещё не было, а в их работе любое самовольное движение могло стоить слишком дорого.       — Нет. Ждём, — коротко бросил он, не сводя глаз с объекта, но краем сознания всё равно отмечая, как напряглась Рита, как в её взгляде мелькнула тень несогласия и тут же исчезла.       Спорить Рита не стала. Всё‑таки на этой операции она  в подчинении, ничего не решает. Она лишь чуть крепче сжала стакан, будто пытаясь удержать саму себя на месте.       Капитаны продолжали изображать уже изрядно опьяневшую парочку у бара. Он чуть громче смеялся, она чуть небрежнее опиралась на его плечо. Как вдруг послышался мужской голос прямо у них за спиной.        Власова узнала его сразу же. В один миг всё внутри будто оборвалось, и она перестала дышать — что было ошибкой, ведь сейчас ей нужно было оперативно выпутаться из этой ситуации, сохранить лицо и не навредить делу.       — Рита. — повторил мужчина.        Капитаны обернулись. Стёпа инстинктивно вышел вперед, как бы заслоняя Риту собой, хотя прямой угрозы и не было.        — Не ожидал тебя здесь увидеть, — продолжил мужчина, слегка улыбнувшись, но улыбка вышла натянутой, будто он сам не верил в эту случайность.       Стёпа перевел взгляд на неё. Он не спешил задавать вопросов или предпринимать что-то, потому что не мог. Не сейчас.        Рита выглядела жутко растерянной. Не испуганной, не взволнованной. Именно растерянной. Стёпа по одному её взгляду понял: она не знает, что делать.        Она заставила себя сделать вдох — глубокий, почти театральный, чтобы скрыть дрожь. И вмиг подавила все чувства. Спрятала их, как можно глубже. Голос прозвучал холодно, спокойно:       — Милый, познакомься. Это Михаил. Мой знакомый. Михаил, это Степан. Мой муж.       Ей было чертовски больно произносить это вслух. Глядя прямо в глаза мужчине, который ничем этого не заслужил, она чувствовала, как каждое слово царапает изнутри. В его взгляде мелькнуло что‑то: не обида даже, а скорее горькое понимание, и от этого становилось только тяжелее.       Миша стоял как вкопанный. Взгляда не отводил. Ничего не говорил. Будто пытался прочесть между строк, найти в её словах хоть крупицу правды, хоть намёк на то, что всё не так, как звучит.       Стёпа, кажется, начал понимать, кто перед ним. Тот самый бывший, о котором Рита упоминала вскользь, парой небрежных фраз, будто речь шла о ком‑то незначительном. В груди вдруг вспыхнула ревность — острая, нелепая, но такая настоящая, что на мгновение перехватило дыхание. Неужели она всё ещё?.. Нет. Он даже думать об этом не хотел. Вместо этого он протянул руку:       — Степан, — коротко бросил он, удерживая взгляд Михаила.       — Приятно познакомиться.       Приятно ему не было. Больно. От непонимания. От обиды. От ревности.        Вот ещё совсем недавно Рита была с ним, делила вечера, строила планы, смеялась над одними и теми же шутками. А теперь она замужем. Абсурд ведь… Как будто кто‑то стёр часть её прошлого, а ему оставил только тень, только намёк на то, что когда‑то было настоящим.       — Не видел твоего имени в списках гостей. Хотя у тебя, наверное, фамилия другая… Кстати, я занимался организацией вечера. Как вам? — он говорил нервно, чуть быстрее, чем нужно, пытаясь скрыть обиду в голосе, спрятать её за деловитостью, за профессиональной привычкой спрашивать про впечатления.       — Да, у Михаила своё агентство по организации такого рода мероприятий, — пояснила Рита, голос звучал ровно, но в нём проскользнула едва уловимая дрожь — то ли от напряжения, то ли от желания поскорее закрыть эту тему.       Стёпа демонстративно взял её за руку. Не крепко, но уверенно, так, чтобы Михаил точно заметил этот жест, понял: она не одна, она под защитой, и прошлое здесь не имеет веса.       — Что ж, вы поработали на славу. Отличный вечер. Мы с женой довольны, — очередная демонстрация.        Власова хотела, чтобы это безумие закончилось как можно быстрее. Какой‑то кошмар: её бывший мужчина и ненастоящий муж рядом, вежливые фразы, натянутые улыбки, и между ними — тонкая, но непробиваемая стена из недоговорённостей. Не хватало только Вадима, чтобы картина стала совсем невыносимой. Она чуть крепче сжала пальцы Стёпы, словно искала опору, и едва заметно кивнула в сторону бара — мол, давай уйдём, хватит.       — Что ж, было приятно познакомиться, — спокойно произнес Данилов, уловив намек Власовой, — Михаил, хорошего вечера.        Капитаны попытались вернуться к бару, к работе, к привычной роли слегка захмелевших гостей, чтобы снова взять ситуацию под контроль. Но Михаил оказался настойчивее. В его взгляде мелькнуло что‑то отчаянное, будто он вдруг понял: если сейчас не скажет, потом уже не будет шанса. И, не дав им сделать и шага, он резко схватил Риту за руку:       — Давай поговорим. Хоть пять минут. Просто скажи…       И тут Данилов взорвался. Реакция была мгновенной, почти инстинктивной — такой, какую не просчитывают, не взвешивают, не примеряют к обстановке.       — Руки убрал от моей жены! — рявкнул он, и звук его голоса, резкий и тяжёлый, будто расколол воздух, заглушив на секунду даже музыку.       Действие получилось чуть более резким и громким, чем он планировал, и это тут же притянуло взгляды окружающих. Кто‑то обернулся, кто‑то замер с бокалом на полпути к губам, и в этом мгновенном затишье напряжение стало почти осязаемым.       В микронаушник уже поступали приказы, чёткие и сухие, как инструкции по разбору аварийной ситуации: «Снизить градус, уйти от конфликта, не привлекать внимания, следовать плану». Но Данилов их всячески игнорировал, будто не слышал вовсе, будто в эту секунду существовала только одна реальность: Рита, чужой человек, схвативший её за руку, и необходимость защитить то, что ему дорого.       — Стёпа, — Рита пыталась повлиять на ситуацию, пока не поздно, пока эта вспышка не превратилась в лавину, которую уже не остановить. Она говорила тихо, но твёрдо, стараясь удержать его взгляд, вернуть его в реальность, где они не муж и жена, а напарники, где на кону не чувства, а операция. — Стёпа, тише. Пожалуйста.       Он на мгновение замер, будто только сейчас осознал, сколько взглядов приковано к ним, сколько лишних секунд они украли у дела. Но даже сквозь этот шум, сквозь приказы в наушнике и чужие любопытные глаза, в нём всё ещё бушевала та самая первобытная ярость — не столько из‑за Михаила, сколько из‑за того, что кто‑то посмел нарушить её границы.       Михаил тут же отпустил её руку, будто обжёгся, и сделал шаг назад, подняв ладони в примирительном жесте.       — Прости. Я… не подумал, — пробормотал он, и в этой растерянности было что‑то обезоруживающее — не злоба, не вызов, а просто человеческая неловкость, которая в этот момент казалась почти неуместной.       Рита глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе самообладание, и быстро провела ладонью по волосам, будто стирая с себя этот миг.       — Всё в порядке, — произнесла она чуть громче, чем нужно, для всех вокруг, для случайных свидетелей, для самого Михаила. — И до свидания.       Она снова сжала пальцы Стёпы — на этот раз не для опоры, а чтобы удержать его, не дать сорваться снова. И едва заметно качнула головой: «Не надо. Успокойся».       Данилов медленно выдохнул, усилием воли заставляя себя сбросить напряжение, вернуть маску беззаботного гостя. Он кивнул, соглашаясь с её безмолвным призывом, и, чуть понизив голос, тихо бросил:       — Ладно. Пошли.       Они снова двинулись к бару, теперь уже не изображая опьянение, а пряча за этой неторопливой походкой тот самый вихрь эмоций, который едва не разрушил легенду. И пока они шли, Рита чувствовала, как бешено колотится сердце.       Остаток вечера прошёл без происшествий. Подозреваемого взяли, как и планировали: тихо, без суеты, в тот самый момент, когда он, расслабившись, потянулся за телефоном. Потом ещё немного покрасовались перед коллегами, как пара молодоженом и поехали домой. Молча.       Заговорили только в квартире, когда дверь закрылась, и они смогли остаться вдвоем. Рита сбросила туфли, прошла вглубь комнаты и остановилась у окна, глядя на тёмные силуэты домов.        — Что это было? — спросила она, не оборачиваясь. Голос прозвучал неуместно ровно.       Данилов стоял в дверях, глядя ей в спину. Он прекрасно понимал, о чём она, но совершенно точно не хотел начинать этот разговор так — с упрёка. Точнее, он хотел совсем другого: чтобы она объяснила ему всё, как есть. Кто такой Михаил? Что она к нему чувствует? Хотел ответов, даже если они будут резать по живому.       — А что не так? — бросил он, стараясь удержать голос в тех же спокойных тонах, но получалось натянуто, будто он сам себя уговаривал не сорваться.       — Ты чуть не сорвал операцию.       — Всё закончилось хорошо, — упрямо ответил он.        — Ты едва не ввязался в драку, — она чуть повернула голову, но не обернулась до конца, будто смотреть на него сейчас было слишком тяжело.       — Он приставал к тебе.       — Он просто взял меня за руку, — тихо, но твёрдо поправила Власова.       — Ты его любишь? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. Вопрос прозвучал грубо, обнажённо, без всяких прикрас, и повисел в воздухе, тяжёлый и неуместный.       — Нет, — ответила она сразу, без паузы, и в этом «нет» не было ни оправданий, ни лишних слов — только чистая, голая правда.       — А меня? — спросил он уже тише, почти шёпотом, будто боялся.       Она не ответила.       Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, и в ней вдруг отчётливо зазвучали все невысказанные вещи: страх, вина, ревность, усталость. Рита наконец медленно обернулась. В её взгляде не было ни злости, ни упрёка — только эта невыносимая усталость. Не физическая. Другая.       — Стёпа, — произнесла она его имя так, будто в нём умещалось всё, что она не могла облечь в другие слова. — Так нельзя. Мы были на службе. Там нет места личному.        Он шагнул вперёд, но замер на полпути, не решаясь подойти ближе, будто между ними всё ещё лежала эта невидимая граница, очерченная его вспышкой и её молчанием.       — Я не мог иначе.        — А должен был.        — Не могу. Когда дело касается тебя, — он сделал ещё один шаг, уже не останавливаясь, и теперь между нимиоставалось всего ничего — расстояние, которое можно преодолеть одним движением. — Ты моя жена.       — Только на бумаге, — огрызнулась Рита.       Стёпа на мгновение замер, будто эта фраза нанесла ему ощутимую физическую боль.       — Как вовремя ты об этом вспоминаешь, — произнёс он с горькой усмешкой.        — Я всегда помню, — это было тихое признание реальности, которую они оба старались не замечать.       — Ты не ответила, — он чуть наклонил голову, будто пытался заглянуть ей в глаза, прочесть то, что она прятала. — Ты любишь меня?       Она снова не ответила.       И тут что‑то внутри него надломилось. Не обида, не горечь, а острая, злая потребность доказать, что его чувства не ошибка, не помеха, а что‑то настоящее, такое же важное, как сама операция. Он резко сократил оставшееся расстояние между ними, не давая ей времени отступить, не спрашивая разрешения.       Их взгляды столкнулись. Всего на секунду дольше, чем нужно, и в этом столкновении вспыхнуло то самое напряжение, которое весь вечер копилось между ними, искрило, обжигало. А потом он притянул её к себе. Жёстко, без осторожности, и накрыл её губы своими.       Поцелуй вышел отнюдь не нежным. Он был почти агрессивным, отчаянным, как пик ссоры, как попытка вытолкнуть из себя всю эту боль и ревность, как способ заставить её почувствовать, насколько он сейчас на грани. И Рита не отстранилась. Вместо этого она схватила его за рубашку, будто удерживая или, наоборот, бросая вызов, и ответила с той же силой — не уступая, не смягчая, словно хотела доказать, что тоже не сломлена.        Он с силой сжал её талию, а второй рукой провёл по её спине, вверх, к затылку, зарылся пальцами в волосы — и притянул ещё ближе, так, что между ними не осталось ни грамма воздуха.       Власова потянулась к пуговицам на его рубашке. Пальцы дрожали, не слушались, и это раздражало её до безумия. Она попыталась расстегнуть одну, вторую, но поняла, что не может — слишком медленно, слишком мучительно. С глухим звуком рвущейся ткани она просто разорвала их. Пуговицы градом посыпались на пол, теряясь в ворсе ковра.       Данилов не отставал. За несколько ловких движений избавил её от платья и уже ласкал упругую грудь. Он отстранился лишь на долю секунды, чтобы сбить дыхание, но его глаза — темные, почти черные от ярости и желания — не отпускали Риту. Он тяжело дышал, и этот звук отдавался в её груди болезненным ритмом.       Рита сильнее вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами напряженные мышцы. Её губы горели, а сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как дрожат его руки, когда он сбрасывал с неё остатки платья, и это знание — что она доводит его до такого состояния — пьянило сильнее любого алкоголя.       Он подхватил её под бедра, и Рита инстинктивно обхватила его ногами, прижимаясь всем телом. Данилов сделал шаг назад, увлекая её за собой, и она почувствовала, как спиной врезалась в холодную поверхность стены.       Он тут же накрыл её рот своим, заглушая звук, превращая его в стон. Его поцелуи спускались ниже, к шее, к ключицам, оставляя после себя влажные, горячие следы. Рита запрокинула голову, её пальцы запутались в его волосах, она тянула их, заставляя его быть ещё ближе, ещё настойчивее.       Она чувствовала, как он срывает с себя остатки одежды, как его ладони, грубые и требовательные, исследуют каждый дюйм её кожи, словно он пытался запомнить её на ощупь, словно боялся, что если отпустит хоть на миг, она исчезнет.       — Не смей останавливаться, — прошептала она, и в её голосе, несмотря на всю ярость, прозвучала абсолютная капитуляция.       Данилов ответил на это новым, ещё более глубоким поцелуем. Только пульс, только дыхание и тихий шелест ткани, падающей на пол, пока они, наконец, не позволили этой буре поглотить их без остатка.

***

      — Ты был не прав. — произнесла Рита, лежа в постели, глядя в потолок.       — Знаю.        — Мы не можем мешать личное с работой.       — Знаю.       — Если ты всё знаешь, тогда какого черта ты устроил?!       Он вздохнул, тяжело опускаясь рядом с ней.       — Просто я люблю тебя. Поэтому плевать я хотел на долг, устав и правила.        Она замерла, обдумывая услышанное. А потом резко повернулась к нему лицом.       — Что ты сказал?       — Ты слышала.        Тишина повисла между ними, густая и неловкая, как бывает, когда сказано слишком много и слишком рано. Он не ждал, что она ответит ему тем же. Знал, что это не в её духе.        Рита оцепенела. Она хотела встать, уйти, сбежатью дать себе время переварить, но вместо этого осталась лежать там, рядом с ним, сжав пальцы в кулаки.       — Это усложняет всё, — наконец тихо сказала она, не обвиняя, а просто констатируя факт, с которым им обоим придётся жить.       — Знаю, — кивнул он. — Но я не стану забирать слова назад. Не хочу.