Глава 8. Безопасность

      Когда последний зомби упал на асфальт у аптечного крыльца, я не почувствовал облегчения.       Только тишину — такую, которая бывает после хорошо сделанной работы.       Она не ласковая. Она рабочая. Как чистый стол после уборки.       — Всё? — спросил Питер, вытирая лоб рукавом.       Его лицо было в пыли и поту, а на губах — улыбка, слишком широкая для человека, который только что добивал мёртвых ломом.       Я посмотрел на улицу.       Ни шарканья. Ни хрипов. Никаких блуждающих фигур вдалеке.       — Всё, — подтвердил я. — Для этого периметра.       Алекс усмехнулась.       — То есть ты сейчас скажешь «но».       — Но, — сказал я.       Она закатила глаза, но без злости.       Именно это «но» отличало систему от надежды на удачу.

***

      Мы вскрыли всё.       Не в смысле «вломились и растащили», как делают мародёры, — а методично, по списку.       Магазины. Аптеку. Строительный. Небольшой склад стройматериалов. Помещение почты, где нашлись коробки с инструментами, которые кто-то заказал и так и не успел забрать.       Мы не жили в сказке, где всё полезное стоит аккуратными рядами и ждёт героя.       Но и пустотой Стоунвиль не оказался.       Главное — карьер.       Конор заговорил о нём ещё в дороге, и я держал это в голове как карту козырей, которую пока не выкладывают на стол.       Карьер оказался живым даже после смерти города.       Гигантские террасы уходили вниз, в землю, как ступени к какому-то подземному храму.       Внизу стояла вода — тёмная, неподвижная, но чистая на вид. Запах сырости был, но не гнили.       И ни одного зомби.       Это было почти… неестественно.       — Почему здесь никого? — спросила Хоуп, когда мы впервые спустились вниз.       Она держала аптечку на плече, хотя я не просил. Привычка врача: если ты не несёшь помощь — ты будто её предаёшь.       — Потому что сюда не бегут, когда начинается паника, — ответил я. — Сюда бегут, когда думают.       Она посмотрела на воду, потом на меня.       — Ты думаешь слишком много.       — Я живу дольше большинства.       Она тихо хмыкнула, будто приняла это как аргумент, а не как странность.       В карьере была тяжёлая техника.       Бульдозер. Погрузчик. Несколько грузовиков. Генераторы в металлическом контейнере. И главное — топливо.       Запах дизеля там стоял такой, что Алекс поморщилась.       — Это… богатство, — произнесла она.       — Это власть, — поправил я.       И сказал это без пафоса, просто как констатацию.       Топливозаправщик мы нашли почти сразу — стоял на площадке, будто его просто бросили на обеде и так и не вернулись.       Конор возился с ним молча, с тем выражением лица, которое бывает у людей, наконец-то нашедших смысл.       Когда двигатель взревел, он на секунду улыбнулся — и тут же спрятал улыбку, будто она была лишней.       — Едет, — сказал он коротко.       — Я вижу, — ответил я. — Не разбей только то, что мы не можем заменить.       Он фыркнул.       — Я не Питер.       Питер обиженно махнул рукой издалека.

***

      Мы начали разбирать город так же методично, как зачищали его.       Заборы, которые не нужны, превращались в доски и брёвна. Дома, которые мы точно не будем использовать, шли на материалы — без сентиментов, но с пониманием, что это больше, чем дерево.       Камень и бетон мы брали со склада и из карьера. Песок — там же.       Я не хотел «кучу машин на въезде».       Куча — это временно.       А временное в таких мирах всегда заканчивается кровью.       Мы строили сразу так, чтобы не переделывать.       Два уровня.       Внутренняя линия — основная стена, три-четыре метра, с площадкой сверху. Чтобы человек мог подняться по лестнице изнутри, выйти на настил и стрелять, оставаясь в укрытии.       Снаружи — штыри, металлические полосы, любые острые железки, которые можно было закрепить. Не для красоты.       Чтобы вцепиться в стену было больно.       Чтобы карабкаться было медленно.       Чтобы человек снизу думал не о штурме, а о том, как не оставить кожу на железе.       Сверху мы ставили самодельные щиты — из дверей автомобилей. Тяжёлые, неудобные, но крепкие. Мы прорезали бойницы, укрепляли края, подбивали металл.       Когда один из ребят Дензела — худощавый парень по имени Рэй — впервые поднял такой щит, он выругался и чуть не уронил его себе на ногу.       — Кто придумал эту хрень? — спросил он, скривившись.       Я посмотрел на него.       — Я.       Он замер.       Потом, к моему удивлению, ухмыльнулся.       — Ладно. Тогда будем делать как ты сказал. Но если я останусь без пальцев — это тоже твоё решение?       — Да, — ответил я сухо. — Только не останешься. У нас есть врач.       Хоуп, стоявшая рядом, тихо фыркнула.       — Спасибо за доверие.       — Я не доверяю, — ответил я. — Я учитываю риск.       Она посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать — и не сказала.

***

      Перед главными воротами мы поставили «ежей».       Не те красивые, что рисуют в учебниках.       А тяжёлые сварные конструкции, собранные из труб, арматуры и кусков металла. Выглядели они, как если бы какой-то безумец решил построить железного паука.       Квазимодо, как выразился Томас.       Но они работали.       Ворота были выдвижными — на полозьях и колёсах. Открывались тяжело, со скрипом, и каждый раз нужно было трое, чтобы сдвинуть их.       Мне это нравилось.       Война любит простые вещи: тяжёлые, медленные, но надёжные.       Для пешеходов мы сделали калитку — узкую, контролируемую, с двумя точками обзора.       — Зачем так сложно? — спросила Сара, когда в очередной раз несла доски.       — Чтобы никто не мог войти толпой, — ответил я.       — А если нам нужно будет быстро?       — Тогда вы будете благодарны, что усложнили это заранее.       Она не спорила. Просто стиснула зубы и пошла дальше.       Среди людей Дензела действительно нашлись рукастые ребята. Не механики — но те, кто хотя бы держал в руках сварку до конца света. Они работали тихо, с матерком и без жалоб. Им нравилось, что есть задача, которую можно потрогать руками.       И Конор.       Конор завёл бульдозер.       Потом погрузчик.       Когда тяжёлая техника впервые поехала по улице, поднимая пыль и грохоча ковшом,       Томас выбежал из дома, словно ребёнок на салют.       — Мы реально это делаем… — пробормотал он.       Я посмотрел на стену, которая росла с каждым днём.       — Да, — ответил я. — Реально.       Удивительно было другое: всё это лежало почти нетронутым.       Будто Стоунвиль и карьер были слишком далеко от чужих маршрутов.       Глухомань — это недостаток, пока у тебя нет стен.       Потом это становится преимуществом.       Мы использовали топливозаправщик, чтобы опустошить ближайшие заправки. Не за один раз, конечно. Постепенно. По кругу. С прикрытием. С расчётом.       К вечеру, когда солнце уходило за холмы, город выглядел иначе.       Не как посёлок.       Как крепость, которая ещё не осознала, что стала крепостью.       Я стоял на настиле внутренней стены и смотрел вниз — на чистые улицы, на дома с закрытыми окнами, на людей, которые таскали доски и ругались, как будто это было обычное строительство.       Хоуп подошла ко мне, поднявшись по лестнице. Ветер трепал её волосы.       — Ты правда думаешь, что нас будут штурмовать? — спросила она.       Я не сразу ответил.       Смотрел на горизонт.       Там, за холмами, был мир. Разбитый. Раздробленный. Голодный.       — Не «будут», — сказал я наконец. — «Могут».       Она задумалась.       — И ты строишь стены от «могут»?       — Я строю стены от людей, — ответил я.       Она посмотрела на меня, долго, будто пыталась разглядеть, где у меня внутри заканчивается расчёт и начинается что-то другое.       — Ты понимаешь, что это уже похоже на государство?       Я усмехнулся едва заметно.       — Нет.       Я постучал ладонью по деревянному щиту с бойницей.       — Это похоже на желание спокойно сходить в туалет, не держа дробовик на коленях.       Она не выдержала и тихо рассмеялась.       И этот смех, лёгкий на фоне скрипа металла и стука молотков, звучал почти как победа.       Потихоньку Стоунвиль превращался в крепость.       И впервые с момента моего пробуждения в подвале мне казалось, что хаос — где-то там, снаружи.       А здесь…       Здесь мы хотя бы пытались сделать мир предсказуемым.