Глава 9. Обязанности и дети

      С ростом поселения романтика заканчивалась быстрее, чем хотелось.       Когда нас стало больше восьмидесяти, я собрал взрослых на центральной площадке — там, где раньше перерезал ленточку. Флаг лениво колыхался на ветру, солнце уже клонилось к реке, и гул турбин стал привычным фоном.       Люди стояли плотнее, чем раньше. Новые лица. Новые истории. Новые слабости.       — С сегодняшнего дня, — произнёс я, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали в последнем ряду, — вводится военный режим.       В толпе кто-то сдвинулся, кто-то обменялся взглядами.       — Все взрослые — военнообязанные. Без исключений.       Я видел, как хмурятся фермеры, как напрягаются женщины, недавно пришедшие с детьми. Я не делал пауз для драматического эффекта. Просто продолжил.       — Это не значит, что все станут бойцами. Это значит, что каждый умеет держать оружие. Каждый знает, как действовать при тревоге. И каждый готов сделать то, что должен.       Дензел шагнул вперёд, демонстративно проверил автомат, как бы подтверждая слова.       Я не пугал их. Я говорил о реальности.       — В этом мире ваш сосед может умереть от инфаркта за стеной… — я перевёл взгляд с одного лица на другое, — …и через минуту подняться и прийти к вам.       Тишина стала плотнее.       — Если это случится, вы должны суметь его упокоить. Даже если несколько часов назад вы делили с ним постель.       Слова были жёсткими. Но ложь здесь убивает быстрее правды.       Мы начали тренировки. Не показные, не театральные. Простые, системные. Строевые навыки. Стрельба. Работа в парах. Порядок действий при сигнале тревоги.       Из взрослых сформировали регулярное ядро — около двадцати процентов. Те, кто показывал дисциплину и устойчивость. Остальные — резерв. Каждый знал своё место в схеме обороны.       Инженеры и специалисты по ГЭС были закреплены отдельно. Стратегическое ядро. Их защищали первыми. Не из привилегии — из расчёта. Без них гул турбин стихнет, а без турбин мы просто большой лагерь с хорошими заборами.       Я видел, как это меняет людей.       Кто-то выпрямлялся. Кто-то замыкался. Кто-то впервые чувствовал себя нужным.       Мы сглаживали жёсткость идеологией. Объясняли, что поднявшийся мёртвый — это уже не тот человек. Что акт «упокоения» — это милосердие, а не убийство.       Я говорил это спокойно. И, возможно, именно поэтому мне верили.       После уничтожения секты мы нашли выживших. Несколько взрослых, сломанных, напуганных. От них и узнали о детях.       Отдельное здание на окраине. Заколоченные окна. Охрана, которая больше следила, чтобы никто не убежал, чем чтобы кто-то вошёл.       Когда мы открыли двери, запах внутри был тяжёлым — сырость, пот, страх.       Дети смотрели на нас не как на спасителей. Как на врагов.       — Они учили нас, что вы — тьма, — сказал мальчик лет десяти, глядя прямо на меня. —       Что вы должны умереть.       В его голосе не было сомнения. Только уверенность.       Я слушал рассказы взрослых выживших. О ритуалах. О проповедях. О том, как детей учили, что «очищение» — высшая благодать.       Хоуп стояла рядом, бледная, но спокойная.       — Мы не можем их бросить, — сказала она позже, в нашем доме. — Они не выбирали.       — Не выбирали, — согласился я.       Она смотрела на меня внимательно, понимая, что решение будет не таким простым, как ей хотелось бы.       Я провёл ночь без сна.       Утром я объявил решение.       — Дети до шести лет остаются. Их ещё можно воспитать заново.       Шёпот. Нервный. Непонимающий.       — Старше… — я задержал взгляд на тех, кто уже понимал, — нет.       Хоуп шагнула ко мне.       — Артур…       — Они выросли в этом, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Это не просто страх. Это система веры. Они станут ядром новой секты. Через пять лет. Через десять. Мы не можем позволить этому прорасти внутри.       — Мы можем попробовать, — её голос дрогнул, но не сломался. — Мы должны попробовать.       Я посмотрел на детей старше шести. Они стояли отдельно. Кто-то с вызовом. Кто-то с ненавистью. Кто-то — с пустыми глазами.       Я видел это выражение раньше. В прошлом мире. В глазах юных фанатиков, воспитанных в ненависти.       — Нет, — сказал я.       Это было жестоко.       Я сам отдал приказ.       И я сам присутствовал при его исполнении.       Люди смотрели на меня иначе после этого. Не с бунтом — с осторожностью. С пониманием, что я могу перейти черту, если сочту нужным.       Я принял это.       Цена была моей.       Детей младше шести Хоуп забрала к себе почти физически — как щит. Она организовала для них отдельное помещение, занятия, разговоры. Работала с ними дольше, чем с ранеными.       — Они не виноваты, — повторяла она.       — Я знаю, — отвечал я.       Мы уничтожили секту как организацию.       Но её след остался — в детских глазах, в шёпоте за спиной, в тонкой грани между жёстким контролем и воспитанием.       Я понимал это.       И всё равно выбрал порядок.