Глава 12. Зима

      Если лето проверяет людей на самоуверенность, то зима — на упрямство.       В ту зиму мы узнали, сколько стоит электричество, когда его нужно добывать зубами.       Мороз пришёл резко. Не тот мягкий холод, когда снег ложится красиво и можно позволить себе роскошь смотреть на белые крыши с чашкой горячего чая. Настоящий. Сухой. Минус двадцать по ночам, ветер с реки, который пробирается под одежду так, будто у него личные счёты с каждым.       Река покрылась льдом — сначала тонкой плёнкой у берегов, потом плотной коркой почти по всей ширине. И это, как ни странно, было хорошей новостью.       Говард объяснял это, стоя над схемой, чертя пальцем воображаемую линию под поверхностью.       — Лёд — это шуба, — говорил он, и изо рта вырывался пар. — Под ним вода стабильная. Плюс четыре. Пока не промёрзнет до дна — всё крутится.       Я слушал и кивал. Теоретически всё выглядело спокойно. Забор воды находился глубоко, ниже уровня льда. Турбины получали поток.       Проблема была не в реке подо льдом.       Проблема была в том, что происходило до того, как лёд становился сплошным.       Первый раз я увидел шугу в предрассветной серой дымке.       Вода в верхнем бьефе не замёрзла полностью. Она кипела от течения, и в ней кружилась странная масса — не снег, не лёд, а что-то между. Густая, вязкая ледяная каша, которая липла к решёткам, к перилам, к ботинкам.       — Вот она, — тихо сказал Говард.       Через полчаса решётки на входе в водозабор начали забиваться.       Сначала мы думали, что справимся легко. Несколько человек с ломами и граблями, аккуратно снять налипшее — и всё.       Через десять минут я понял, что это не работа. Это наказание.       Мы стояли на обледенелом парапете, под постоянным ветром, и вытаскивали из ледяной воды тяжёлые, скользкие комья шуги. Лом примерзал к перчаткам, перчатки — к металлу. Лицо обжигало ледяной пылью, которая летела от водосброса и тут же превращалась в корку на воротнике и ресницах.       Каждый раз, когда мы сбрасывали очередной кусок вниз, течение тут же приносило новый.       — Она растёт быстрее, чем мы чистим! — крикнул один из техников.       Я не отвечал. Просто сменил его, взял лом и врезался в очередной ком.       ГЭС зимой звучала иначе.       Не тот ровный, уверенный гул, к которому мы привыкли. А натужный, металлический скрежет, как будто огромная машина сама мёрзла и жаловалась на судьбу.       В мирное время решётки подогревали электричеством.       В нашем времени мы подогревали их собой.       Трое сменяли друг друга каждые двадцать минут. Дольше нельзя — пальцы переставали слушаться, лицо теряло чувствительность. Я держался дольше, чем позволял себе разумно. Не из геройства — из раздражения.       Машина не должна меня побеждать.       Внутри всё тоже замерзало.       Затворы примерзали к бетонным пазам. Однажды, когда потребовалось немного прикрыть поток, штурвал просто не пошёл.       Марта, вся в инею, стучала по металлу кувалдой.       — Если авария — мы его не провернём! — крикнула она.       — Тогда аварии не будет, — ответил я, помогая ей.       Снаружи бетон покрылся коркой льда, лестницы стали стеклянными. Несколько человек упали, один сломал запястье. Хоуп работала почти без сна, то бинтуя, то согревая обмороженные пальцы, то ругая нас так, как может ругать только врач, который знает цену упрямству.       Весной пришёл другой страх.       Лёд начал трескаться, ломаться, двигаться. Огромные глыбы шли вниз по течению, сталкивались, скрежетали. Несколько раз мы наблюдали, как ниже по реке образуется затор — ледяная пробка, которая поднимает уровень воды.       — Если её поднимет ещё на полметра, — сказал Говард, глядя на отметки, — нам зальёт нижние помещения.       Мы стояли на мостках, ветер гнал по воде обломки льда. Я чувствовал под ногами дрожь конструкции и впервые за долгое время позволил себе мысль, что железо тоже может проиграть.       Мы организовали наблюдение ниже по течению. Люди с баграми, с лебёдками, с тракторами наготове. Если затор станет критичным — будем разбивать его вручную.       — Ты понимаешь, что это безумие? — спросила Хоуп вечером, когда я вернулся домой, мокрый и пахнущий рекой.       — Понимаю, — ответил я, снимая промёрзшие перчатки. Кожа на пальцах была красной, местами белой.       Она взяла мои руки в свои, тёплые, и молча начала растирать.       — Ты не обязан стоять там сам.       — Обязан, — сказал я спокойно. — Иначе остальные не будут стоять.       Она ничего не возразила. Только сжала пальцы крепче.       Первая зима оказалась тяжелее запуска ГЭС.       Башню когда-то мы потеряли из-за человека.       Здесь против нас был холод. Вода. Физика.       Не враг с ножом, не фанатик с пистолетом. А природа, которой всё равно, сколько у тебя людей и какие у тебя флаги.       Когда лёд окончательно встал и шуга исчезла, стало немного легче. Река под коркой текла спокойно, турбины гудели ровнее.       Но я запомнил эту зиму.       Запомнил вкус ледяной пыли на губах. Скрежет, от которого сводило зубы. Тишину перед рассветом, когда стоишь один на мостках, а вокруг только белое дыхание реки.       Технически — это было самое тяжёлое испытание за всё время здесь.       И когда весной солнце наконец стало пригревать бетон, а вода снова заиграла, я позволил себе редкую мысль:       Мы выжили не потому, что умнее.       А потому что не отступили.