Часть 9

Воздух в поместье Со казался тяжелее обычного на следующий день после благотворительного бала. Неожиданное появление Минджу спутало все карты в идеально хаотичных планах Ханыль. Крошечная, нежеланная искра ревности, которую она почувствовала, упрямо не желала гаснуть. Это раздражало. Она не должна была переживать из-за бывшей Чанбина. Она вообще не должна была переживать о Чанбине, кроме как в рамках контрактных обязательств. Сам Чанбин стал еще более замкнутым, чем обычно. Весь день он провел, запершись в кабинете, и его привычная аура неприкосновенной власти стала еще более выраженной. Ханыль не видела его за завтраком, и даже Джисон, обычно жизнерадостный помощник, выглядел подавленным и сновал по дому как призрак. Ханыль решила, что больше не вынесет этой гнетущей тишины. Она взяла маленькую лейку и решила проверить Джереми — кактус, которому выделили почетное место у солнечного окна в её чрезмерно больших апартаментах. Поливая Джереми и бормоча заверения, что с ним все будет в порядке, она постоянно возвращалась мыслями к Чанбину. Он обычно повсюду носил наушники — неизменный барьер между ним и миром. Она всегда считала это признаком его высокомерия, способом заявить, что мир существует только на его условиях. Но теперь, увидев тот мимолетный проблеск уязвимости, когда он говорил о Минджу, она задумалась, не было ли это чем-то другим. Щитом. Внезапно снизу донесся резкий грохот. Казалось, будто там началась маленькая, но очень дорогая война. Ханыль резко подняла голову. Она подбежала к двери и выглянула в коридор. В поместье обычно было так тихо, что можно было услышать, как падает иголка. Это было... необычно. Она услышала поспешные шаги, а затем приглушенный, отчаянный голос Джисона с первого этажа: «Нет, нет, только не кабинет господина Со! Его... его нельзя беспокоить!» Еще один грохот, на этот раз громче, а за ним последовал приглушенный рык, отдаленно напоминавший голос Чанбина, но лишенный всей его привычной контролируемой спеси. Он был сырым. Первобытным. Инстинкты Ханыль, отточенные годами работы с эмоционально нестабильными растениями и еще более нестабильными клиентами, сработали мгновенно. Что-то было серьезно не так. Это не было просто раздражение Чанбина. Это было что-то другое. Она побежала вниз по парадной лестнице, её босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. Джисон стоял у входа в кабинет Чанбина, заламывая руки; его лицо было бледным. Рядом жались две горничные с напуганным видом. — Джисон, что происходит? — спросила Ханыль тихим, но властным голосом. Джисон подскочил. — Госпожа Джун! Ох, эм... Господин Со... у него сейчас тяжелый момент. — Момент? Что за момент? Кажется, он разносит собственный кабинет. — Он... он очень расстроен, — прошептал Джисон, нервно поглядывая на закрытую дверь кабинета. — Он только что закончил разговор по телефону с председателем Со, и... всё прошло плохо. Насчет инцидента с «Jangwoo Industries», и той вазы, и... ну, вообще всего. И он... он забыл свои наушники. Ханыль нахмурилась. — Забыл наушники? И что с того? — Они всегда на нем, — сказал Джисон, и его голос немного задрожал. — Он говорит, что шума... иногда становится слишком много. Это как... всё вокруг звучит слишком громко. Слишком много информации. Он не может... отфильтровать это. — Джисон начал заламывать руки еще сильнее. — Это плохо. Когда их нет, а вокруг становится шумно или всё наваливается... это действительно, действительно плохо. Из кабинета донесся еще один приглушенный звук — низкий, горловой стон, от которого по спине Ханыль пробежал холодок. Это звучало как голос человека в глубоком отчаянии. Ханыль посмотрела на обеспокоенных горничных, на напуганного Джисона. Они боялись. И они не знали, что делать. Она глубоко вздохнула. — Отойди, Джисон. — Но, госпожа Джун, он никого не захочет видеть! Он сейчас действительно... — Я вхожу, — твердо сказала Ханыль, не оставляя места для споров. Она оттолкнула Джисона и тихо, медленно открыла тяжелую дверь кабинета. Картина, представшая перед ней, была шокирующей. Кабинет Чанбина, обычно безупречный храм власти, был в полном беспорядке. Бумаги разбросаны по блестящему столу. Несколько дорогих ручек валялись сломанными на полу. Кресло перевернуто. И Чанбин. Он не стоял, не бушевал, как она ожидала. Он сжался на полу в углу огромной комнаты, свернувшись в плотный клубок. Колени были подтянуты к груди, руки крепко обхватили тело, будто он пытался удержать себя целым. Голова была спрятана в руках и прижата к коленям. Его била дрожь. Сильная. Всё его тело содрогалось, неконтролируемый тремор проходил сквозь него волнами. Теперь он не издавал ни звука, но Ханыль видела, как периодически вздрагивали его плечи, будто ему было трудно дышать или он боролся с чем-то глубоко внутри. Его черный пиджак был помят. Обычно гладко зачесанные волосы были взлохмачены, пряди спадали на лицо. И наушников нигде не было видно. Это не был «Безумный принц». Это не был непоколебимый будущий генеральный директор. Это был человек, полностью подавленный, обнаженный перед болью. Это был кто-то, кому было очень больно. Ханыль почувствовала внезапный резкий укол в груди. Это не была ярость. Даже не раздражение. Это была сырая, болезненная эмпатия, которой она от себя не ожидала. Она тихо закрыла за собой дверь, погружая комнату в еще более тяжелую тишину. Джисон и горничные остались снаружи, замерев в тревожном ожидании. Ханыль молчала. Она не знала, что сказать. Она подходила к нему медленно, осторожно, будто к раненому зверю. Каждый шаг по мраморному полу казался невероятно громким. Она опустилась на колени в нескольких футах от него. Он всё еще не шевелился. Он был полностью поглощен той внутренней битвой, которую вел. Она просто сидела там, скрестив ноги на полу, и наблюдала за ним. Дрожь в его теле не прекращалась. Она слышала его прерывистое дыхание, поверхностное и быстрое. Он выглядел совершенно потерянным. Хаос в её собственной голове — ревность, раздражение, постоянные перепалки — исчез, уступив место странной, тихой ясности. Он был просто человеком, которому больно. Через несколько минут Чанбин немного пошевелился. У него вырвался низкий, тихий стон, почти неуловимый. Это был звук попавшего в ловушку животного, маленького и беспомощного. Сердце Ханыль сжалось. Она медленно, осторожно протянула руку. Не чтобы коснуться его, еще нет. Просто чтобы предложить её. Молчаливое присутствие. Он не реагировал. Он был слишком далеко. Тогда Ханыль, не раздумывая, сделала нечто совершенно не в её характере. Она подползла ближе, медленно, дюйм за дюймом, пока не оказалась совсем рядом с ним. Она всё еще не говорила. Она просто села рядом, скрестив ноги параллельно его свернутой фигуре. Так близко, что чувствовала слабое тепло, исходившее от его дрожащего тела. Она держала руки на коленях, не касаясь его. Не вторгаясь в его пространство. Просто была рядом. Тихая, надежная опора в его шторме. Дрожь в его теле всё еще была, но она, казалось, уменьшилась, почти незаметно, просто от её близости. Его дыхание, хоть и оставалось прерывистым, стало чуть глубже. Время растянулось. Минуты шли, казались часами. Ханыль не шевелилась. Она просто сидела, слушая его борьбу, наблюдая, как поднимаются и опускаются его вздрагивающие плечи. Холодная, непроницаемая маска Со Чанбина полностью рухнула, обнажив сырую, уязвимую сердцевину. Она подумала о его наушниках. О постоянном шуме. О том, как он всегда пытался отгородиться от мира. Теперь она понимала немного больше. Это было не только про контроль. Это было про выживание. Медленно, мучительно медленно, дрожь начала утихать. Вздрагивания стали реже, менее интенсивными. Дыхание постепенно становилось глубже, ровнее. Наконец, спустя целую вечность, Чанбин пошевелился. Он медленно, нерешительно распрямился из своего клубка. Голова поднялась, движения были скованными, будто каждая мышца болела. Его глаза, покрасневшие и расфокусированные, медленно открылись. Они были тусклыми, измученными. Он медленно моргал, рассматривая разбросанные бумаги, перевернутое кресло. Беспорядок в своем кабинете. Затем его взгляд упал на Ханыль. Его глаза немного расширились от удивления. Растерянность. Он выглядел так, будто не ожидал увидеть никого, а тем более её, молча сидящую рядом с ним на полу. Ханыль не двигалась. Она не улыбалась. Она просто встретила его взгляд, её собственные глаза были мягкими, полными сочувствия. Она не пыталась нарушить тишину. Она просто позволила ему видеть, что она здесь. Чанбин долгий миг всматривался в её глаза. Он искал там осуждение, отвращение или привычное раздражение, которое она обычно излучала в его сторону. Но ничего этого не было. Только... тихое понимание. Он медленно, содрогаясь, поднялся, пока не сел ровно, прислонившись к стене. Он всё еще не смотрел прямо на неё, но остро чувствовал её присутствие. Он снова подтянул колени, положив на них предплечья, но его кулаки больше не были сжаты. В комнате всё еще царила тишина, которую нарушало только их дыхание. Тяжесть его уязвимости зависла в воздухе, густая и ощутимая. Ханыль всё еще молчала. Она просто продолжала сидеть, её поза была открытой и приглашающей. Спустя долгую паузу Чанбин наконец очень тихо заговорил. Его голос был грубым, охрипшим, совсем не похожим на его привычный контролируемый тон. — Они... слишком громкие, — пробормотал он, едва слышно. Ханыль знала, что он говорит не о комнате. Он говорил о голосах в своей голове. О шуме, который обычно блокировали его наушники. Об ошеломляющем сенсорном потоке, превращающемся в какофонию, когда он был перегружен. Она всё еще не говорила. Она просто кивнула — медленным, мягким движением, выражающим понимание. Чанбин снова закрыл глаза, прислонившись головой к стене. Он выглядел совершенно изможденным. Опустошенным. Ханыль наблюдала за ним, и её сердце болело за этого сложного, раздражающего, но совершенно сломленного мужчину. Он был грозным «Безумным принцем», гениальным стратегом, тем, кто никогда не проигрывал. Но здесь, на холодном мраморном полу собственного кабинета, он был просто человеком, сражающимся со своими демонами, лишенным всякой защиты. Она оставалась там, тихо сидя рядом с ним, пока тени за окном не удлинились, а последний свет дня не исчез из комнаты. Она просто была рядом. Молчаливый якорь в его бушующем море. Она не знала, что еще сделать. Но почему-то чувствовала, что это именно то, в чем он нуждался. И впервые с тех пор, как началась эта фиктивная помолвка, грань между «ненавистью» и... чем-то другим показалась невероятно размытой.