Часть 15

Тишина, воцарившаяся после искреннего извинения Чанбина на коктейльной вечеринке, прерывалась лишь нервной болтовней, которая постепенно возобновилась — остальные гости притворились, будто не были свидетелями этой драматической сцены. Чанбин, выглядевший совершенно измотанным и открытым, не отпускал руку Ханыль. Долго не отпускал. Ханыль, со своей стороны, держала его за руку, став молчаливым якорем в его бушующем мире. Ревность, собственничество, разбитое стекло — всё это смешалось в запутанный, опасный коктейль, который оставил Ханыль со странной, пугающей ясностью. Их «фиктивная» помолвка рассыпалась, превращаясь в нечто гораздо более реальное и сложное. Следующим важным событием в календаре был Гала-вечер Фонда Со. Это было жемчужиной светского сезона семьи Со — благотворительная феерия, призванная продемонстрировать великодушие конгломерата и подправить его зачастую безжалостный имидж. Мероприятие проходило в грандиозном бальном зале, задрапированном шелком и усеянном люстрами, из-за чего он напоминал очень дорогую и официальную тюрьму. Ханыль, следуя неумолимым инструкциям Юри, надела мерцающее золотое платье без бретелек, которое облегало её фигуру и переходило в эффектный шлейф. Её волосы были собраны в высокий гладкий хвост, что придавало ей величественный и властный вид. Каблуки же, разумеется, по-прежнему оставались орудием пыток. — Ты выглядишь так, будто собираешься завоевать небольшую страну, — прокомментировал Чанбин низким голосом, когда они вошли в сверкающий зал. На нем был безупречный белый смокинг, в котором он казался еще более невероятно красивым и опасным. Его рука лежала на её талии — знакомый, собственнический жест, к которому Ханыль, к своему раздражению, начинала привыкать. — Ну, кто-то же должен, — парировала Ханыль с блеском в глазах. — А ты выглядишь так, будто собираешься объявить о враждебном поглощении всего благотворительного сектора. На его лице промелькнула тень улыбки. — Есть такая мысль. Гала-вечер был морем самых влиятельных фигур Сеула. Члены правления, политики, медиамагнаты — здесь были все, кто хоть что-то собой представлял. Все безупречно одеты, все вежливо улыбались, в то время как их глаза молча оценивали окружающих. Ханыль практически физически ощущала вибрацию негласной динамики власти в воздухе. Чанбина тут же втянули в череду разговоров с различными сановниками. Ханыль, предоставленная самой себе на несколько минут, потянулась к открытому бару. Обычно она не особо пила, но сегодня чувствовала странную смесь нервной энергии и растущего чувства бунтарского неповиновения. Она взяла бокал шампанского. Затем второй. И, возможно, третий. Пузырьки в сочетании с удушающим официозом мероприятия начали развязывать ей язык. Она заметила директора Кима, особо скользкого члена правления, разглагольствующего в углу. Это был человек с вечно самодовольным выражением лица и репутацией участника весьма сомнительных сделок, хотя ничего и никогда не было доказано официально. Ханыль слышала о нем шепотки от Джисона, а также видела его имя в связи с некоторыми этически сомнительными строительными проектами, которые угрожали малому бизнесу. Ей всегда была неприятна его маслянистая улыбка. Чувствуя необычайный подъем и смелость от шампанского, Ханыль стала дрейфовать ближе к группе директора Кима. Она подслушала обрывки разговора: речи о новых инвестициях, благотворительных фондах и расплывчатые, самодовольные клише о «возвращении долга обществу». Директор Ким, держа бокал с янтарной жидкостью, поучал группу восхищенных молодых руководителей: — Всё дело в стратегической филантропии, господа. Вы даете ровно столько, чтобы получить налоговые льготы и хорошую прессу, а затем можете... диверсифицировать... остальное в более прибыльные предприятия. Все в выигрыше. Он подмигнул — сальный, отталкивающий жест. Ханыль почувствовала прилив холодной ярости, прорезавший хмель. Диверсифицировать остальное в более прибыльные предприятия. Это звучало подозрительно похоже на хищение благотворительных денег. И под «все в выигрыше» явно подразумевалось «в выигрыше он». В этот момент рядом появился Чанбин, его рука слегка легла ей на поясницу. Должно быть, он закончил свой раунд светских бесед. Он заметил бокал шампанского в её руке. А затем следующий. Его брови едва заметно приподнялись. — Ханыль, — прошептал он с предупреждением в голосе. — С тебя хватит. — Глупости, Чанбин, — пробормотала Ханыль, но не слишком невнятно. Она умела пить. Ровно столько, чтобы стать храброй, но не споткнуться о собственные ноги. — Я просто наслаждаюсь... духом дарения. Директор Ким как раз объясняет его тонкости. Она одарила директора Кима приторно-сладкой улыбкой. Директор Ким, увидев Чанбина, быстро принял более профессиональный вид. — О, господин Со! И мисс Чон! Как раз обсуждаем отличную работу фонда. Мы действительно меняем мир к лучшему. — В самом деле, — сказал Чанбин ровным голосом. Он деликатно пытался увести Ханыль, но она стояла как вкопанная. — О, вы действительно меняете мир, директор Ким, — прощебетала Ханыль достаточно громко, чтобы её услышали. — Меняете состояние вашего личного банковского счета, не так ли? Над группой директора Кима повисла оглушительная тишина. Их вежливые улыбки застыли. Сам директор Ким побледнел, его самодовольство сменилось шокированным негодованием. — Мисс Чон, что именно вы имеете в виду? — прохрипел директор Ким, и в его голосе зазвучала угроза. Ханыль широко и невинно улыбнулась, но в её глазах была сталь. — О, я просто вспомнила тот «Проект по омоложению центра города», который вы возглавили в прошлом году. Тот самый, который должен был построить общественные центры для малоимущей молодежи, но почему-то в итоге превратился в элитный жилой комплекс, значительная часть которого принадлежит подставной компании, таинственным образом связанной с холдингом вашего племянника. Интересная стратегия диверсификации, не находите? По залу пронесся отчетливый вздох. Чанбин, стоявший рядом с Ханыль, полностью замер. Он не двигался. Не говорил. Он просто стоял, не отрывая взгляда от Ханыль, и в глубине его глаз мелькнуло нечто нечитаемое. Лицо директора Кима стало безобразного пурпурного цвета. — Как вы смеете! Это клеветнические обвинения! Я засужу вас! — О, неужели? — Ханыль сделала шаг ближе, её голос теперь звучал совершенно трезво, ясно и резко. Шампань подпитала её храбрость, но ум теперь был острым как бритва. — Потому что я припоминаю нескольких разочарованных местных подрядчиков, которых должны были нанять для того «общественного проекта» — они шептались о внезапных изменениях в распределении финансирования. А еще был один очень восторженный журналист, которому удалось раскрыть некоторые... творческие методы ведения бухгалтерии. Забавно, как все эти деньги на «молодежные центры» внезапно перенаправили через серию офшорных счетов. Она посмотрела прямо в глаза директору Киму, не отводя взгляда. — Вы назвали это «стратегической филантропией», верно? А я называю это кражей. Воровством у людей, которые действительно в этом нуждаются, чтобы набить собственные карманы. Это не филантропия, директор Ким. Это поведение жадной, коррумпированной свиньи. Зал взорвался. Шепотки превратились в шокированные восклицания. Вспышки фотоаппаратов замигали с бешеной скоростью, запечатлевая эту невероятную сцену. Директор Ким практически задыхался, его лицо исказилось от ярости и страха. — Это возмутительно! — завизжал он, тыча дрожащим пальцем в сторону Ханыль. — Она сумасшедшая! Со Чанбин, уйми свою невесту! Все взгляды обратились к Чанбину. Он был будущим генеральным директором, человеком, который контролировал всё. Мяч был на его стороне. Он мог заткнуть её. Мог рассыпаться в извинениях. Мог уволочь её прочь. Но Чанбин не шелохнулся. Он стоял совершенно неподвижно, не сводя глаз с Ханыль. Медленная, почти незаметная ухмылка начала расплываться на его лице. Это было опасное, темное веселье, молчаливое восхищение. Он смотрел на нее, на свою «хаотичную флористку», сжигающую всё дотла ради справедливости и принципов. Он видел огонь в ней, непоколебимую убежденность. Он ничего не сказал. Не пытался остановить её. Не пытался заставить замолчать. Он просто смотрел, не отрывая пристального взгляда от её лица. Ханыль, чувствуя молчаливую поддержку Чанбина и негласное разрешение в его глазах, ощутила прилив триумфальной энергии. Она снова повернулась к директору Киму. — О, он не контролирует меня, директор Ким, — сказала Ханыль голосом, полным презрения. — Потому что, в отличие от вас, у него есть совесть. И в отличие от вас, он действительно заботится об обществе, которому вы притворяетесь, что служите. — Она указала на роскошный бальный зал. — Всё это золото и блеск, все эти речи о благотворительности... это фарс, когда такие люди, как вы, воруют средства за закрытыми дверями. Это не филантропия. Это пиар-ход для жадных людей в костюмах. Она обвела взглядом ошеломленные лица других членов правления, политиков, медиамагнатов. — И вы все об этом знаете. Просто притворяетесь, что нет. Потому что вам это выгодно. — Она глубоко вздохнула, её голос звучал чисто и сильно, прорезая оглушительную тишину. — Но некоторые из нас, директор Ким, действительно верят в подлинную благотворительность. Некоторые из нас на самом деле заботятся о людях, чьими жизнями вы играете. И некоторые из нас... не боятся называть ваше вранье своим именем. По залу снова пронесся вздох. Директор Ким выглядел так, будто сейчас самовоспламенится. Он что-то пробормотал, схватился за грудь и, издав сдавленный звук, начал оседать. Двое перепуганных молодых руководителей бросились к нему, чтобы подхватить до того, как он рухнет на пол. Начался хаос. Люди начали лихорадочно перешептываться. Журналисты ринулись вперед, их камеры вспыхивали не переставая. Госпожа Пак, материализовавшаяся у входа, выглядела так, будто готова вызвать тактический ядерный удар. Чанбин, наконец, пришел в движение. Он протянул руку и крепко обхватил запястье Ханыль. Он ничего не сказал. Он просто потянул её сквозь ошеломленную толпу — молчаливая, непреклонная сила. Он шел целеустремленно, уводя её из бального зала, оставляя за спиной этот бедлам. Ханыль, несмотря на адреналин, всё еще бурлящий в венах, почувствовала внезапную ярую гордость. Она сделала это. Она сожгла всё дотла. Ради справедливости. Ради малого бизнеса. Ради своей бабушки. Когда они вышли из сверкающего хаотичного зала в более тихий, тускло освещенный коридор, Чанбин наконец остановился. Он отпустил её запястье и повернулся к ней лицом. Его лицо было нечитаемым в полумраке, но Ханыль чувствовала исходящую от него необузданную интенсивность. — Ты, — сказал Чанбин низким голосом, в котором смешались восторг и раздражение. — Ты только что... ты только что уничтожила одного из самых влиятельных членов правления моего отца. Публично. На крупнейшем благотворительном мероприятии года. Ханыль расправила плечи, в её глазах вспыхнул дерзкий огонек. — Он это заслужил. Он коррумпированная свинья. И кто-то должен был это сказать. Чанбин долго смотрел на неё. Затем медленно на его лице расплылась неохотная, опасная улыбка. Это была редкая, искренняя улыбка, полная темного веселья и глубокого, неожиданного восхищения. В его глазах, обычно таких настороженных, вспыхнула искра дикого азарта. — Ты сумасшедшая, Чон Ханыль, — пробормотал он низким, хриплым рыком. — Совершенно, абсолютно, великолепно сумасшедшая. Ханыль ухмыльнулась в ответ, её сердце наполнилось странной, неистовой гордостью. — А ты, Со Чанбин, смотрел, как я это делаю. Ты меня не остановил. Ты просто... позволил мне сжечь всё дотла. Он протянул руку и нежно обхватил её челюсть ладонью. Его большой палец коснулся её скулы — на удивление нежный жест. — Иногда, — сказал он тихим голосом, впиваясь взглядом в её глаза, — на пепелище растут самые прекрасные вещи. Он наклонился, его губы замерли в нескольких дюймах от её губ. У Ханыль перехватило дыхание. — Ты меня в могилу сведешь, — прошептал он. — Хорошо, — прошептала Ханыль в ответ, её глаза сверкали вызовом и чем-то опасным, очень похожим на настоящую привязанность. И тогда она потянулась вверх, обхватила его шею руками и притянула к себе для глубокого, отчаянного поцелуя, который отдавал вкусом победы и сладким, пьянящим ароматом хаоса. Он был в ярости. Он был поражен. И он хотел её — целиком и полностью.