Часть 1. До

      — Будешь Славой? — спросила Шенни, протягивая юбку.        Альфи посмотрел на нее. Серая, шерстяная, колючая на вид. Слава носила юбку. И корону. Постер с ней у него дома висел над кроватью.       — Буду, — сказал он.       Юбка оказалась велика — сползала с шорт, пришлось все время поправлять. Ткань кололась, но он быстро перестал замечать. Спасал невинных. Наказывал злодеев. Тащил пострадавших к Панацее — Панацея лечит, это знают все. К обеду он забыл, что вообще ее надел.       Воспитательница ничего не сказала. Дети играли с ним как обычно.       За ним пришли родители вместе. Стояли в раздевалке, смотрели. Папа моргнул. Мама улыбнулась — той улыбкой, когда не знаешь, смеяться или удивляться.       — Ты чего это? — спросил папа.       — В Славу играл.       Папа хмыкнул. Мама погладила по голове.       — Давай снимем, — сказала она, протягивая руки.       Альфи отступил на шаг.       — Не хочу.       Папа засмеялся. Коротко, в плечо.       — Упрямый, — сказал он. — Пошли уже, чего стоять. Вечером снимем.       Они пошли домой. Он ходил в юбке до вечера — бегал, смотрел мультики, ужинал. Мама больше не предлагала снять. Папа не смотрел.       Ночью мама зашла проведать. На цыпочках подошла к шкафу, достала сложенную юбку, засунула ее в пакет и унесла.       Утром Альфи уже не вспоминал про нее.       ***       Прошло несколько месяцев. В субботу они пошли в магазин.       В детском отделе Альфи увидел платье. Голубое, легкое, с карманами.       — Мам, купи.       Мама остановилась. Рука, которой она держала его ладонь, на секунду сжалась сильнее — потом отпустила. Она смотрела на платье. Потом на него. Потом снова на платье.       — Зачем тебе?       Он посмотрел на платье. Потом на маму.       — Носить. У меня юбка была, а теперь нет.       Папа подошел, встал рядом.       — Пошли, — сказал он. — Там машинки.       — Я хочу платье.       — Альфи. — Мама присела, поправила ему воротник, убрала прядь со лба. Руки теплые, привычные. — Платья носят девочки.       — Почему?       Рядом женщина с тележкой обернулась. Знакомая — мамино плечо дёрнулось в ту сторону, хотя она и не повернулась.       — Пошли отсюда, — тихо сказал папа. — Люди смотрят.       — Я хочу платье.       Мама выдохнула. Пальцы на плече сжались и разжались. Посмотрела на папу. Папа смотрел в сторону, руки в карманах, плечи подняты.       Она встала.       — Какой размер? — спросила у продавщицы. Голос ровный, как будто ничего не случилось.       Дома он повесил платье на спинку стула. Утром надел. Мама налила чай, поставила перед ним — как всегда. Папа читал новости, листал страницы.       В субботу он снова был в платье. Мама резала овощи, напевала что-то себе под нос. Папа пил кофе и смотрел в окно.       Через неделю платье перестало пахнуть новым. Альфи снял его перед сном, повесил на спинку. Утром надел джинсы.       Платье висело ещё несколько дней. Потом однажды утром спинка стула была пустая. Он постоял, посмотрел на неё. Потом пошёл завтракать.       ***       Прошло почти два года. Потом началась школа. В первое время все было как обычно, пока не объявили день наоборот. Мальчики — в одежде девочек, девочки — в одежде мальчиков.       Утром все принесли пакеты — запасную форму, друг для друга. В раздевалке было шумно, все менялись, смеялись, мерили.       Школьная форма для девочек Альфи понравилась. Он надел, покрутился перед зеркалом в коридоре. В классе все смеялись, фотографировались. Учительница сказала, что у него хорошо получается.       Вечером он сложил одежду в свой шкаф.       На следующее утро он пришел пораньше. В раздевалке было пусто. Достал форму, переоделся, повесил свои вещи на крючок.       В классе засмеялись. Кто-то сказал: "Ты чего, праздник же вчера был". Альфи не понял. Почему нельзя?       Родителей Альфи вызвали к директору.       — Это вы виноваты! — Голос отца был слышен на всю школу, дверь закрыть забыли. Альфи видел, как мимо прошла учительница — быстро, не глядя в их сторону.       Он сидел на стуле в коридоре, слушал, смотрел на свои ноги. Туфли школьные, черные, носок на правой чуть стоптан. Форма на нем была та самая — синяя юбка, черный пиджак, черные колготки. Он не понимал, зачем его сюда привели, но ему было страшно. Раньше папа никогда не кричал.       — Это вы устроили этот дурацкий конкурс, вы дали ему идею! Он ребенок, он не понимает, а вы…       Дверь была приоткрыта. Альфи видел краем — папа стоял посреди кабинета, руки сжаты в кулаки, плечи подняты. Мама — чуть сзади, прямая, неподвижная, как будто окаменела. Директор сидела за столом, не вставала. Лицо у нее было такое, как у учительницы, когда класс шумит, — терпеливое, закрытое.       — Два года! — папин голос сорвался. — Два года всё было нормально. А вы устроили этот цирк, и теперь что? Теперь мы снова с этим?       Директор что-то сказала — тихо, Альфи не разобрал.       — Какая разница, что традиция! — Папа шагнул вперед, директор не отодвинулась. — Вы думали вообще, прежде чем?..       Мама тронула его за руку. Папа замолчал. Стоял, тяжело дыша, смотрел в окно.       Альфи отвел взгляд от двери. Посмотрел на свои руки. На колени. На туфли. Провел пальцем по шву на колготках — там, где уже начинала расползаться петля. Он не понимал, что значит "снова с этим". Он просто надел форму, в которой ему нравилось. Почему это "снова"?       В коридоре появился школьный психолог — молодой, красивый, от него приятно пахло и он смотрел с улыбкой. Присел перед Альфи на корточки, посмотрел в глаза.       — Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе одну комнату.       Комната была маленькая, в конце коридора. Стол, два стула, окно во двор. Отсюда не было слышно ничего.       Психолог положил перед ним лист бумаги, карандаши рядом.       — Нарисуй мне свою семью.       Альфи рисовал долго. Старательно выводил линии, закрашивал, не вылезая за края. Мама — в платье. Папа — в брюках. Он сам — в шортах и футболке. Как обычно.       Психолог смотрел. Кивал. Что-то записывал в блокнот. Потом взял рисунок, встал.       — Подожди здесь, — сказал он и вышел. В комнате сразу стало тихо и пусто.       Альфи остался один. Смотрел на то место, где только что лежал рисунок. Провел пальцем по столу — там, где была нарисована мама. Стол был гладкий, холодный.       Во дворе кто-то гонял мяч.       Солнце за окном сдвинулось.       Психолог так и не вернулся.       Дверь открылась. Вошел папа, красный, сжатые челюсти, в руках - рисунок. Увидел его, открыл рот — и ничего не сказал. Отвернулся, вышел.       Мама вошла следом. Села рядом на корточки, поправила ему воротник. Пальцы задержались на ткани, разгладили складку. Потом опустились на плечо, сжали — коротко, сильно, сразу отпустили.       — Пойдем домой, — сказала она.       Они шли к выходу. Мама держала за руку — крепче, чем обычно. Папа шагал впереди, не оборачиваясь.       В автобусе молчали. Альфи сел у окна. Белая блузка. Чёрный пиджак. Синяя юбка. Чёрные колготки. Туфли. Он смотрел на других пассажиров — женщину с сумками, мужчину в наушниках, мальчика примерно его возраста. Никто не смотрел на него. Родители стояли рядом, чуть впереди, плечом к плечу — как будто загораживали его от чего-то.       Вечером дома было тихо. Мама гремела посудой на кухне. Альфи сидел в своей комнате. Потом встал и пошел к маме.       — Мам, а можно я завтра в школе форму надену? Ну, ту, в которой в тот раз был?       Мама с папой переглянулись.       — Смотри, что мы тебе купили, — сказала мама и достала из пакета рюкзак. С кейпами триумвиата, яркий, новый.       — Ты же любишь супергероев?       Альфи кивнул. Он правда любил. Александрию например. И она не носила юбку, хотя, наверное, могла бы.        Он посмотрел на маму. Она улыбалась, но улыбка была какая-то наклеенная. Папа стоял в дверях, смотрел на рюкзак, на маму, на него — и молчал. В его молчании было что-то тяжелое, как будто он держал слова в себе, чтобы не рассыпаться.       — Спасибо, — сказал Альфи и взял рюкзак.       Вечером, когда мама готовила ужин, он попытался вернуться к своему вопросу.       — Мам, так можно я завтра надену вчерашнюю форму?       Мама замерла на секунду. Слишком долго для простого вопроса. Не обернулась, продолжила готовить, стуча ложкой.        — Зачем?       — Просто так. Нравится.       Ложка застучала сильней. Часто, нервно, металл о металл — бум-бум-бум-бум, как пульс, который некуда девать. Спина прямая, плечи подняты до ушей. Она не обернется. Она будет мешать этот суп, пока он не уйдет.       Альфи постоял, посмотрел на эту спину, на то, как она двигается, будто внутри у мамы кто-то дерется, и пошел в свою комнату. Спорить не хотелось.       Он любил футбол с папой и лазать по деревьям. Любил, когда называли сыном. И ещё любил кружиться, чтобы юбка взлетала, и красить губы маминой помадой, когда её не было дома. Он не понимал, почему это разные вещи.       Форму он надел в другой день, когда родителей не было дома. Пошел гулять.       ***       Прошёл ещё год. Он научился ждать, когда никого нет дома.       В один из дней Альфи увидел на подлокотнике юбку. Сестрина, длинная, в складку. Он надел и пошел на улицу.       Во дворе его толкнули. Двое, старше, он их раньше не видел. Один сказал что-то про мяч, второй засмеялся. Альфи упал, ободрал ладонь. Они ушли, даже не оглянулись.       Он сидел на земле, смотрел на ладонь. Кровь выступала мелкими каплями. Он слизнул их, как учила мама — «ранку надо облизать, быстрее заживёт». Встал, отряхнул юбку. Посмотрел туда, куда ушли мальчики. Их уже не было. Он так и не понял, при чём тут был мяч.       Потом прибежала мама. Она схватила его, прижала — так сильно, что ребра заныли. Руки тряслись, дыхание в макушку частое, горячее. Она не говорила ничего, просто держала.       Дома она усадила его на диван, обработала ладонь, заклеила пластырем. Молча. Потом ушла на кухню.       Вечером пришел папа. Они сидели на кухне, говорили тихо. Потом позвали его.       — Садись, — сказал папа.       Альфи сел. Ладонь под пластырем чесалась.       — Больше так нельзя, — сказала мама. Голос ровный, но пальцы теребили край фартука, комкали, не могли остановиться. — Никогда. Ни юбку, ни платье. Ничего.       — Почему?       — Потому что так безопаснее, — сказал папа. — Для тебя же.       — Чтобы тебя не обижали, — добавила мама.       Она протянула руку, погладила по голове. Ладонь теплая, привычная. Только пальцы все еще дрожали.       ***       Прошёл ещё год. Запрет он помнил. Платье надел когда родители были на работе, а сестра в школе.       Платье было легкое, голубое, чуть длинноватое — сестра все-таки старше. Он шел и смотрел под ноги, на асфальт, на трещины, на подол, который терся о коленки. Выбрал маршрут заранее — не через центр, не мимо магазина, где работала мамина подруга, не мимо школы. Длиннее, зато меньше шансов встретить знакомых.       В парке было тихо. Будний день, почти никого — незнакомая женщина с коляской, двое мальчишек у забора, не из его класса. Он выдохнул.       Купил мороженое. На палочке, шоколадная глазурь. Женщина в ларьке сказала «милая, держи сдачу» и даже не подняла глаз — читала книжку. Он взял мороженое, отошел к скамейке подальше, сел.       Ел медленно. Смотрел на подол — голубой, лёгкий, лежит на коленях. Потом на руки. Потом на мальчишек у забора — те возились с великом, не смотрели в его сторону. Глазурь таяла на языке, пачкала пальцы, и он облизывал их по очереди.       Потом поднял голову.       Рядом бегали дети, кричали. Мамы сидели на скамейках, смотрели куда-то мимо. Никто не оборачивался.       Он встал и пошел на качели. Сначала медленно — ноги толкали землю осторожно, как будто земля могла передумать. Потом сильнее. Потом он раскачался высоко-высоко, так что дух захватывало, и подол взлетал на каждом взмахе, и ветер был в ушах, и думать было не о чем.       Два часа. Самые обычные два часа в его жизни.       А потом завыли сирены СКП. В Вандерхуф пришел Бегемот.       Он слышал сирены раньше, по телевизору, но здесь, на улице, звук был другим — он не шел из динамика, он шел отовсюду сразу, проникал под кожу, заставлял сердце биться прямо в горле. Люди на скамейках вскочили. Кто-то закричал — он узнал голос, это была миссис Коллинз с соседней улицы. Мамы хватали детей, игрушки падали в песок, качели, на которых он только что качался, скрипели пустые.       Альфи побежал домой. Вскоре показались знакомые дома. Но все бежали не к ним, а на встречу. Альфи повернул за ними.        Не потому, что знал, куда. Просто все бежали — и он знал почти всех, кто бежал рядом, и от этого было страшнее, а не легче.       Потом земля дрогнула. Не так, как когда товарный идёт через город — сильнее, глубже, будто великан ударил кулаком по самому дну мира. Дома напротив качнулись, из окна на третьем этаже вылетело стекло, брызнуло вниз миллионом осколков. Воздух стал другим — горячим, сухим, пахнущим гарью и озоном.       Кто-то сбил его с ног. Или он сам упал. Мимо пробежал незнакомый кейп — единственный незнакомый на всей улице. В ушах звенело так, что криков было не слышно — только вой, только гул, только вибрация в зубах. Он вжался в асфальт, закрыл голову руками, как учили на случай землетрясения в школе. Рядом бились о землю чьи-то туфли, сумка, мороженое, которое он так и не доел — оно лежало в пыли, шоколадная глазурь уже потрескалась.       А потом наступила тишина.       Странная, ватная, ненастоящая. Он поднял голову. Вокруг никого. Только пыль, только брошенные вещи, только горизонт, который стал оранжевым — будто солнце решило зайти сразу со всех сторон. Он смотрел на пустую улицу и думал, что ещё час назад знал, как зовут почти каждого, кто здесь был.       Он встал и пошел туда, где, кажется, был торговый центр. Чья-то рука подхватила его и подняла в воздух. Полет был недолгим, закончился рядом с убежищем. Альфи обернулся — но кейп уже исчез в дыму.