Глава 4. Дневник, который нельзя трогать

Рассвет пришёл серый, больничный, без единого луча солнца. Трещина на потолке, которую Виола разглядывала всю ночь, теперь казалась не рекой, а чёрной змеёй, свернувшейся в смертельной судороге. Она всё ещё сжимала в кулаке записку. «Беги. Он не санитар. Он — следующий главврач. А Марта — это я. И меня ещё можно спасти. Я в подвале. Не в изоляторе. В старом морге. Приходи одна. Ночью.» Ночью. Но ночь прошла. Виола пролежала, парализованная страхом, слушая, как храпит Аля, как всхлипывает во сне Катя, как Лена — та вообще не спала, сидела на кровати и смотрела в одну точку до самого утра. Теперь за окном серело небо, и Виола понимала: она упустила время. — Вставайте, — раздался из динамиков противный, бодрый голос медсестры. — Завтрак через двадцать минут. Палата ожила. Аля села на кровати, потянулась с хрустом и первым делом посмотрела на Виолу. Не приветливо, не враждебно — оценивающе. Катя побежала в умывальню. Лена не двинулась. — Ты не спала, — сказала Лена, глядя на Виолу в упор. Это был не вопрос. Констатация. — Спала, — соврала Виола. — Врёшь, — Лена усмехнулась и сползла с кровати. — Но это не моё дело. Пока. Она ушла в умывальную следом за Катей, оставив Виолу наедине с Алей. Рыжая подошла ближе, села на край кровати Марты — той самой, идеально заправленной, пустой. — Ты чего такая дерганая? — спросила Аля, склонив голову набок. — Марту жалко? Или боишься, что ты следующая? Виола промолчала. — Зря боишься, — Аля вдруг подалась вперёд, понизила голос до шёпота. — Тебя не тронут. Ты под защитой. А вот если будешь совать нос, куда не просят... — она многозначительно замолчала, встала и вышла. Виола осталась одна в палате. Только сейчас она заметила: кровать Марты больше не была идеально заправлена. Покрывало сбито. На подушке — тёмное пятно. То ли грязь. То ли кровь. Она подошла ближе, протянула руку — и в этот момент за спиной раздался голос Сергея: — Не трогай. Виола подскочила. Сергей стоял в дверях — в своей серой куртке, с тем же усталым лицом. Только глаза сегодня были не прозрачные, а тёмные, глубокие, как колодцы. — Ты... как здесь? — выдавила Виола. — Это же женская палата. — Я теперь везде, — ответил Сергей спокойно. — С сегодняшнего дня я здесь главный. Он вошёл, прикрыл за собой дверь. Виола отступила к окну. — Ты убил главного врача, — сказала она. Это был не вопрос. Она вдруг поняла это совершенно точно. Сергей посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Инфаркт, — поправил он. — Уставшее сердце. Плохие сосуды. Ты же слышала — он был толстый, потный, вечно на взводе. Рано или поздно это должно было случиться. Просто... я немного ускорил процесс. — Как? — Стресс, — Сергей пожал плечами. — Сильный, внезапный испуг. Например, когда в три часа ночи к тебе в кабинет входит санитар с чёрным мешком и говорит, что пришёл забирать должника. Сердце не выдерживает. Он говорил это так буднично, так обыденно, будто описывал рецепт овсяной каши. — Ты чудовище, — прошептала Виола. — Нет, — Сергей покачал головой. — Я садовник. Чудовища — те, кто портит сад. Бывший главный врач, например. Он брал взятки за места в платной палате. Он покрывал санитаров, которые били пациентов. Он подписал документы, по которым троих человек отправили в психушку навсегда — просто потому, что им некуда было идти. Я убрал сорняк. А ты боишься. Он сделал шаг к ней. — Ты не спала всю ночь, Виола. Ты сжимала в кулаке записку от Марты. Ты хотела пойти в подвал, но побоялась. Правильно сделала. Потому что Марта — не там. Виола замерла. — Что значит «не там»? Сергей вздохнул — устало, почти с сочувствием. — Марта в изоляторе. Настоящем. С бетонными стенами и решёткой на двери. А то, что ты нашла под кроватью — это не её почерк. Это я попросил Лену написать. У неё похожий. Немного практики — и не отличишь. Виола побледнела. — Зачем? — Хотел проверить, — Сергей склонил голову набок, разглядывая её как диковинный цветок. — Пойдёшь ли ты спасать ту, кто заступилась за тебя. Или побоишься. Ты побоялась. Это правильно. Это значит, что инстинкт самосохранения у тебя ещё жив. А значит, из тебя выйдет хорошая... фиалка. Он усмехнулся собственному слову. — Что ты со мной сделаешь? — спросила Виола, чувствуя, как холод поднимается от ног к груди. — Ничего, — ответил Сергей. — Пока. Ты будешь жить в своей палате. Будешь ходить на терапию. Будешь есть овсяную кашу и пить жидкий чай. А я буду смотреть. И ждать. — Чего? — Твоего выбора, — он шагнул к двери, взялся за ручку. — Ты либо станешь частью сада. Либо засохнешь. Других вариантов нет. Он вышел. Дверь закрылась. Виола рухнула на свою койку, сжимая голову руками. Записка всё ещё была у неё — мятая, влажная от пота. Она развернула её, вгляделась в строчки. И вдруг заметила то, чего не увидела ночью в темноте. В самом низу, под словом «ночью», было написано ещё кое-что. Мелко-мелко, почти неразборчиво, но явно не рукой Лены. Другой почерк. Более нервный, торопливый. «Смотри под кроватью не у себя. У Лены.» Виола подняла голову. Кровать Лены стояла в углу, застеленная серым казённым одеялом. Ничего особенного. Но из-под подушки торчал уголок чего-то жёлтого. Виола оглянулась. В палате никого не было. Она подошла к Лениной кровати, засунула руку под подушку и вытащила потрёпанную тетрадь в жёлтой обложке. Дневник. Она открыла первую страницу и прочитала: «Меня зовут Лена. Мне двадцать три года. Я здесь уже полгода. Но я не пациентка. Я — первая. Сергей меня сломал, собрал заново и теперь использует. Он думает, что я его. Но я пишу это на тот случай, если когда-нибудь появится тот, кто сможет меня спасти. Или тот, кого он захочет сделать следующей. Этого человека зовут...» Дальше было зачёркнуто. Но Виола и так знала. Это имя начиналось на букву «В». Сзади хлопнула дверь. Виола обернулась. На пороге стояла Лена. С белыми, как бумага, губами. И смотрела на дневник в руках Виолы так, будто от этого зависела её жизнь. — Ты... — прошептала она. — Ты не должна была это найти. — Почему? — спросила Виола. Лена медленно закрыла дверь. Повернула ключ. Спрятала его в карман халата. — Потому что теперь мне придётся тебя убить, — сказала она спокойно, без единой эмоции. — Или он убьёт меня. Выбирай, Виола. Кому жить — тебе или мне? Она вытащила из кармана тот самый ржавый скальпель, который лежал на столе в морге. — Я не хочу, — добавила Лена, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое. — Но выбора у меня нет. Так что... прости. Она сделала шаг вперёд. А за дверью — в коридоре — заиграла музыка. Старая, заводная, из динамиков над постом медсестры. «А на сердце опять — тишина, и не хочется верить в добро...» Лена замерла. Скальпель дрогнул в её руке. — Он знает, — прошептала она. — Он всё знает. И заплакала. Тихо, беззвучно, как тогда у стены в подвале. А музыка играла. И голос Сергея из динамиков произнёс: — Виола, не бойся. Она не тронет. Она же моя любимая кукла. А куклы не убивают без команды. Пауза. — Лена, положи скальпель. У тебя есть пять секунд. Лена опустила руку. Скальпель со звоном упал на кафель. Она развернулась и, шатаясь, вышла в коридор, даже не взглянув на Виолу. Дверь осталась открытой. Виола стояла с дневником в руках и понимала: она в ловушке. И единственный, кто может её спасти — это она сама. Или тот, кого Сергей боится. Но кого боится Сергей? Она открыла дневник на следующей странице и прочитала: «Он боится только одного человека. Старика. Того, что курит во дворе. Дядя Миша знает, как отсюда выйти. Он единственный, кто работал здесь до Сергея. Он видел, как Сергей...» Дальше текст обрывался. Виола захлопнула дневник, сунула его под халат и выбежала в коридор. Навстречу рассвету. Навстречу дяде Мише. Потому что другого шанса не будет.