Ким Сокджин. Руки в татуировках

— Хён! — К нему тянулись руки, черные смазанные линии, видимо татуировки украшали костяшки пальцев. Длинные музыкальные пальцы, созданные для игры на пианино, Сокджин почти ощущал тепло, он потянулся чтобы схватить незнакомца за руку. – Хён, пойдем!       Ким Сокджин проснулся с вытянутой рукой, он снова пытался схватить убегающего к морю мальчика, черные смазанные линии татуировок, которые сон отказывался показать, манили его к себе.       Писк будильника оборвал видение. Джин, 26-летний парень, рывком сел на кровати в квартире над своим кафе "Soulmate" в Гвачхоне. Сердце стучало, пот стекал по спине. За окном — серый рассвет, 5:30 утра, город ещё спал.       Он потёр глаза, спустился с постели. Зеркало показало усталое лицо: тёмные волосы в беспорядке, глаза покраснели. "Опять этот сон, опять этот зов, опять этот мальчик", — вздохнул Джин, умываясь холодной водой. Быстрый душ, простая белая футболка, джинсы — и вниз, в кафе.       Свет мигнул, кофемашина ожила, наполняя воздух ароматом свежесваренного эспрессо. Джин достал тесто, раскатал круассаны — рутина, которую он любил. "Soulmate" был его жизнью: маленькое кафе, где подавали кофе и свежую выпечку. Никаких изысков, просто уют для местных. Когда-то он мечтал о сцене, даже учился на актера, но когда к нему подошли и сказали что у него красивое лицо и он мог бы стать айдолом в маленькой умирающей компании, Джин решил не рисковать и выбрал другое направление в жизни.       К 6:45 двери открыты. Первая посетительница — пожилая дама — заказала чёрный кофе. Джин улыбнулся, но в голове крутились волны и татуировки. Сон не отпускал. Пока нет посетителей, Сокджин принялся печь пончики, подпевая популярной песне по радио — лёгкой поп-мелодии про летние ночи, что лилась из старенького динамика над стойкой. Он достал из холодильника миску с готовым тестом — пышным, уже поднявшимся за ночь, с лёгким ароматом ванили и дрожжей. Джин скинул муку на стол, вымесил тесто ещё раз ладонями, добавив щепотку соли для баланса вкуса. Затем разделил его на шарики размером с мандарин, аккуратно уложил на противень, накрыл влажной тканью и оставил подходить под тёплым светом лампы — ровно на 20 минут, пока радио сменилось припевом. Разогрел масло в глубокой чугунной сковороде — шипение наполнило кафе уютным теплом. Когда температура дошла до золотой середины, Джин опустил пончики порциями по четыре: они зашипели, надуваясь, кружась в масле. Через 2 минуты перевернул деревянной лопаткой — идеальная корочка, румяная, хрустящая. Выловил их шумовкой, дал стечь на бумажном полотенце. Не задумываясь, схватил фиолетовый краситель — яркий флакон с полки специй, — смешал с сахарной пудрой и каплей молока в миске до гладкой глазури. Обмакнул горячие пончики один за другим: фиолетовый блеск стекал ровными дорожками, напоминая смазанные линии из сна. Обсыпал кокосовой стружкой для текстуры, выставил на витрину — они засверкали, маняще, под утренним светом. Дверь звякнула, вошла постоянная посетительница — аджумa Ким, пожилая женщина в цветастом платке и с плетёной корзинкой на локте, её седая чёлка слегка растрепалась от ветра. Она прищурилась, в упор разглядывая витрину, и улыбнулась морщинками у глаз. — Ой, Джинни, ты решил поэкспериментировать с цветами? — произнесла она тёплым, чуть дразнящим тоном, постукивая пальцем по стеклу. — Фиолетовые пончики? Красиво выглядит, как лунные камни! Давно не видела такого. Дай мне пару штучек с собой, а то внуки заорут, если не принесу новинку. Джин рассмеялся, вытирая руки полотенцем, и кивнул, беря бумажный пакет. — Аджумa, вы как всегда первыми пробуете мои безумства, — подмигнул он, аккуратно укладывая два пончика. — Фиолетовый — для удачи сегодня. Только не говорите, что я вас подкупил, ладно? С вас семь тысяч вон. — Подкупил? Ха, с такой душой ты и не должен! Угости меня ещё чаем в следующий раз. А знаешь, сегодня ты особенно красивый, прямо светишься. Твоя душа сияет таким же фиолетовым цветом – чистым, как эти пончики,— поддразнила она, протягивая купюру. — Джин вернул сдачу, проводил её взглядом до двери. — Продолжай сиять, Джинни, надеюсь твоя родственная душа будет сиять также. Джин замер, родственная душа, Soulmate. Он почему-то был уверен, что у него не одна родственная душа. И у каждой из них душа сияла фиолетовым. Слова аджумы эхом отдавались в голове, пока она уходила, позвякивая дверью. Фиолетовый блеск пончиков на витрине вдруг показался не случайным — как знак, связанный с тем сном, с убегающим мальчиком и манящими татуировками. Джин опёрся о стойку, глядя на свою руку: кожа чистая, но внутри пульсировала уверенность. Не одна душа — несколько. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать мысли. "Бред, Джин, просто аджума болтает", — пробормотал он, наливая себе чёрный кофе. Утро перетекло в полдень: офисные клерки хватали кофе на вынос, студенты с рюкзаками заказывали латте, мамы с колясками брали круассаны. Джин обслуживал всех с привычной улыбкой, но взгляд то и дело цеплялся за запястья, костяшки, предплечья. Парень в кожанке — чёрный дракон на тыльной стороне ладони, знакомый трепет в груди, но... нет, не то. Девушка с пирсингом — тонкие линии-звёзды у большого пальца, сердце ёкнуло, однако он сразу понял: чужие. "Не те, — шептал внутренний голос, уверенный, как инстинкт. — Фиолетовые души где-то рядом, но не здесь". Пончики таяли на витрине, их блеск мерцал в унисон с его мыслями. Сон о мальчике и море накатывал волнами — ближе, настойчивее. К вечеру, когда последний клиент ушёл, Джин сел за стойку, уставившись на свои пустые ладони. Море и мальчик ждали его, он это знал.