Чон Чонгук. Одиночество

— Хён! — Он кричит кому-то, весело, зазывая за собой, он покачивает бедрами в замысловатом танце, будто призывая незнакомца повторить движение, иногда он что-то непевает себе под нос, но его голос заглушается шумом волн. — Хён, пойдем!       Чонгук живёт с ощущением утраты. Он не помнит, что именно потерял, но знает — это было самое важное, что может быть у человека. Иногда во сне он зовёт кого-то, но в ответ видит лишь тени, смутные силуэты на фоне рассветного моря. Он не знает, сколько их — один, двое, десять — лишь видит, как они растворяются в свете.       Каждую ночь он надеется, что эти тени услышат его и найдут дорогу к нему. Что однажды, когда он выйдет на песчаный берег, кто-то откликнется. Но сколько бы он ни звал, сколько бы шагов ни сделал по влажному песку — никто никогда не приходит. И только шум волн отвечает ему, будто сам океан хранит ту тайну, которую он больше не может вспомнить.       Чонгук всегда просыпается с тяжёлым чувством тоски. Она словно оседает в груди с самого утра, тяжёлая и холодная, как морская галька. Иногда она слабее — тогда он может заставить себя подняться, сварить кофе, открыть окно и вдохнуть воздух города. Но бывают дни, когда тоска будто становится живой — давит, душит, наполняет всё пространство, не оставляя ни одной ясной мысли.       В такие дни он теряется. Пытается чем-то себя занять: достаёт планшет и рисует линии, не зная, что именно изображает. Или берёт камеру и выходит из дома — снимает улицы, прохожих, небо, только чтобы не оставаться наедине с собой. Иногда он танцует, ловит ритм, пока не устает физически, чтобы тело хоть на время заглушило мысли. Иногда пишет короткие стихи в телефон, стирая их через час, словно стыдясь собственной откровенности.       Бывает, что он поёт. Тихо, почти шёпотом — старые мелодии, которые давно никто не слушает. В эти моменты тоска чуть отступает, будто узнаёт в голосе что-то родное.       И всё же иногда ему становится горько. Он вспоминает, как когда-то хотел попробовать себя на сцене, пройти прослушивание, заявить миру о себе. Но момент ушёл, а вместе с ним — уверенность, что это вообще возможно. Тогда рядом не оказалось никого, кто сказал бы: «Попробуй». Не было примера, не было толчка от судьбы. Он просто жил — и однажды понял, что опоздал.       Но иногда, засыпая, он всё ещё видит себя на сцене. Свет прожекторов, шум зала, дрожь в груди. Он поднимает взгляд — и ищет в толпе чей-то силуэт. Тот самый, что приходит к нему во сне, на далёком пляже, где волны шепчут его имя.       Чонгук лежал на спине и долго смотрел в потолок. Комната ещё хранила тишину ночи, и единственный звук — редкий вздох, вырывающийся из груди. Ему казалось, что во сне сегодня что-то изменилось.       Туман, всегда скрывавший фигуры, начал рассеиваться. Контуры стали яснее — будто кто-то наконец-то осмелился выйти навстречу. Он не знал, сколько их: одна тень или несколько, но впервые он почувствовал, что не зовёт в пустоту. Возможно, они наконец услышали его.       На мгновение сердце забилось быстрее. Он закрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение — то зыбкое, почти неуловимое чувство, что что-то вот-вот должно произойти.       Чонгук резко сел в постели и быстро схватил блокнот с прикроватной тумбочки. Его охватило непонятное, бурное чувство — смесь волнения и предвкушения, которое он не мог объяснить. Руки слегка дрожали, пока он лихорадочно перелистывал страницы в поисках чистой.       Слова полились сами, быстрые, лёгкие, словно дыхание ветра. Эйфория — вот как это называлось. Давно забытое ощущение, когда мир вдруг становится ярче, а сердце бьётся в такт чему-то большему. Он писал стих, не думая, не редактируя: Слышишь ли ты вдали звук моря? Я ищу место, куда пойти, Рассекая чашу грез, где будет один лишь свет. Сейчас возьми меня за руки. Ты — причина моей эйфории.       Закончив, он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Будто скоро все пазлы в его голове — те, что годами лежали разрозненными осколками, — наконец соберутся в единую картину.       Чувство тоски немного улеглось, словно отступившая волна. Чонгук отложил блокнот и начал тихо напевать свой новый стих, пока шёл на кухню. Он готовил себе завтрак — что-то простое, но уютное: овсянку с кусочками банана и свежесваренный кофе, от которого пар поднимался лёгкими спиралями.       После завтрака он вышел на пробежку. Путь лежал вдоль пляжа — того самого, что снился ему ночами. Море тянуло к себе, манило солёным ветром и шёпотом волн. Будто говорило: "Подожди ещё немного — и вы встретитесь". Песок скрипел под кроссовками, сердце стучало ровно, и впервые за долгое время воздух казался легче.       Вернувшись, Чонгук направился в спортзал. Силовые нагрузки всегда помогали: штанга в руках, пот на лбу, ритм повторений. Это был его способ справиться со стрессом, скоротать время и почувствовать контроль — пока пазлы в голове медленно вставали на места.       Чонгук вернулся домой, чувствуя приятную усталость в мышцах. Дверь захлопнулась за ним с тихим щелчком, и он сразу же сел за стол, прокручивая стих в голове. Слова, родившиеся ночью, уже казались неполными — их нужно было дописать, дополнить, сделать цельнее.       Он взял блокнот и карандаш, напевая про себя: Ты — солнечный свет, вернувший меня к жизни, Сбывшаяся мечта моего детства, Я не могу понять: что за чувство, Может, мне лишь приснился сон. Мечта — лазурный мираж в пустыни. Я знаю, что глубоко внутри меня априори: Что испытать счастье — словно дышать; Все вокруг становится бархатной синевой       Карандаш скользил быстро, строки ложились ровно. Впервые за долгое время он улыбнулся, глядя на страницу.       Чонгук отложил карандаш, законченный стих радовал его, но ощущение неправильности давило на него.       Он сходил в душ — горячая вода смывала пот и усталость, а пар заполнял ванную, размывая мысли. Он стоял под струями, закрыв глаза, и вдруг почувствовал: пора.       Это было не просто желание — импульс, пришедший из глубины, словно зов из сна. Пляж ждал его, волны шептали обещание. Он быстро вытерся, надел лёгкую одежду и схватил телефон. Сердце стучало чаще — сегодня всё могло измениться.