Адвент для Лили

      21 декабря       Снег в Годриковой Впадине был не белым, а серым, отражая усталость нынешних дней. Каждый вечер Лили обходила периметр их крошечного королевства, её пальцы коченели на палочке, а слух ловил малейший шорох, отличный от скрипа веток под тяжестью наста. Война больше не была где-то там. Она была в этой тишине, взрываемой треском камина в гостиной, где Джеймс пытался развлечь Гарри, пока мать проверяла и дорабатывала охранные заклинания. Их дом никогда не был светлым и уютным. Окруженный старыми деревьями и скрытый их тенью, он идеально соответствовал понятию «укрытие», но никак не «семейное гнездо». А после ряда манипуляций дом и вовсе утонул под тяжестью защитных заклинаний, и это нравилось Лили. Давящая аура, переливающаяся между ветвей, дарила редкое сейчас чувство безопасности.       Сегодня это чувство пошатнулось. Возвращаясь с обхода прилегающей территории, она заметила неожиданный предмет, который заставил ее напрячься и резко остановиться у подножия лестницы. Замерзшие пальцы сильнее сжали палочку, пока Лили произносила одно заклинание за другим. Ничего. Ни метки, ни следа телепортации. Он лежал аккуратно на верхней ступени крыльца, не нарушая ни один из защитных барьеров. Маленькая, невзрачная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева. Сердце застучало где-то в горле. «Вингардиум Левиоса», — прошептала она, и щипцы из света аккуратно подняли крышку.       Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови, лежал серебряный лунный календарик. Старинный, изящный, с тонко гравированными фазами. Он был прекрасен и абсолютно безобиден на первый взгляд. Лили взяла его в руку. Металл был ледяным. Она обернулась, вглядываясь в ночные тени. Лунный свет отражался от снега. Никого. Посмотрев на монету и подняв глаза к небу, Лили тихо произнесла в тишину:       — Полнолуние.       Она сунула монету в карман пальто и, направив на шкатулку палочку, сожгла ее. Пепел осыпался на снег, сливаясь с ним в одном цвете, не оставив улик. Закрыв входную дверь и пройдя в гостиную, где под елкой играли Джеймс и Гарри, не рискуя портить этот счастливый момент, она присоединилась к своим мужчинам. Но мысли то и дело возвращались к монете, а взгляд поднимался к окну, за которым метелица вырисовывала на стёклах узоры, похожие на когти. Что значит этот «подарок»? От кого он?       — Ты видел сегодня Римуса? — невзначай спросила Лили, помогая раскладывать кубики, составляя картинку.       — Да. Он был на собрании Ордена. — Джеймс посмотрел на жену. — А что?       — Да нет, ничего. Просто сегодня полнолуние. Я волнуюсь. Позови его завтра к нам, общение с Гарри приводит его в чувство быстрее всего.       — Хорошо. Так и сделаю. — Он коснулся руки жены и заглянул в ее глаза.       — С ним сегодня Сириус. Он не один. Не волнуйся.       Лили улыбнулась в ответ и потянулась к нему в объятия.       — Я всегда буду волноваться, но это нормально.       Сидя на полу в объятиях мужа и чувствуя на ноге маленькие ручки сына, что пытался вскарабкаться по родителям, она почти была готова расслабиться, чтобы отдаться этому неземному чувству. Но подобная вольность была бы великой глупостью с ее стороны, поэтому спустя мгновение, она снова нащупала невидимые щиты и только после этого помогла сыну забраться на плечи отца.       Завтра она увидит Римуса и убедится, что все хорошо. Она не поддастся панике раньше времени. Все они на грани. Задания Ордена выматывают Джеймса, но он не жалуется и каждый день уделяет время сыну и ей. Они не говорят об этом, но каждый понимает, что этот день может стать для них последним. Война отрезвляет ум, не давая упасть в мечтания. Мечтатели умирают раньше.       Эта ночь запомнится ей не только мирным сопением Гарри и тихим храпом Джеймса. Так и не сумев уснуть, она вслушивалась в голос дома, что шептал ей тихим скрипом половиц и отдаленным скрежетом. Сколько бы раз она не спускалась вниз с палочкой наготове, дом, словно издеваясь, затихал и лишь мигающие лампочки на елке все еще напоминали о жизни.       22 декабря       Второй «подарок» пришёл на рассвете. Примёрзший к нижней ступеньке, будто его бросили с размаху. Потрёпанный кожаный ошейник. Джеймс нашёл его, выходя на задание. Он принёс его в дом, держа за самый кончик, лицо было жёстким, как камень. Медальон тускло блестел в свете лампы: «БРОДЯГА». А на внутренней стороне, втёртая в кожу, — черная жесткая шерсть.       Кинув тарелку в раковину, Лили бросилась к мужу и выхватила из рук ошейник. Она осматривала его и проверяла всеми известными ей обнаруживающими чарами.       Джеймс же упал на колени перед камином, захватив горсть летучего пороха. Спустя минуту, высунув голову из зеленого огня, он обернулся на жену и с облегчением проговорил:       — Сириус у себя.       Лили села на стул. Ошейник выпал у нее из рук, напомнив о себе звоном металла о плитку.       Они удвоили чары, проверили каждый дюйм земли вокруг дома. Ничего. Враг был невидимкой, призраком, который оставлял трофеи на их пороге. Лили смотрела на ошейник и впервые чувствовала не просто страх, а унизительную, полную беспомощность. Кто-то держал на ладони жизни её друзей и медленно сжимал пальцы. Она рассказала Джеймсу о вчерашней находке, а после долго уговаривала его отправиться в Орден. Она заверила его, что не выйдет из дома и подумает о дополнительных средствах защиты, хотя знала, что использовала уже все возможные, кроме одного. Оставалось только одно заклинание — Фиделиус. Они отмели его в прошлый раз, боясь поставить под удар кого-то из друзей, а теперь, когда им отправляют подобные послания, она и вовсе не думает, что из этого что-то выйдет.       Этим вечером, сидя в компании Римуса, они с Джеймсом негласно договорились не пугать друзей. Не сегодня. Впалые, синюшные глаза Римуса с нежностью наблюдали за Гарри. Казалось таким кощунством не дать ему этот заслуженный отдых.       Только холодный металл и теплая кожа все еще лежали в ящике кухонного стола, куда их засунули второпях перед приходом друга.       23 декабря       Третий подарок постучал в дверь вечером 23-го. Настоящий стук, наглый и требовательный. Джеймс бросился к окну, палочка наготове. Никого. На крыльце стояла коробка. Не грубая, как до этого, а роскошная, из красного бархата, перевязанная толстым золотым шнурком.       Оттолкнув мужа, Лили развязала её дрожащими руками. Внутри, на ослепительно-белом шёлке, лежала мёртвая крыса. Чистая, вымытая, её тощий хвост был аккуратно обёрнут в изящный бантик. Лапки связаны. А ее маленькие, черные глаза — бусины, смотрели прямо на Лили. Из коробки потянуло резким химическим запахом чистоты и чего-то еще… сладковатого, лекарственного.       — Питер, — выдохнула Лили, отшатнувшись и ударившись спиной о Джеймса. — Это… это Питер.       Её тошнило. Это был уже не намёк. Это было надругательство. Предъявление трупа. Джеймс молча схватил коробку, чтобы выбросить, но Лили остановила его.       — Нет. Это улика. Это… это война, Джеймс. А мы даже не знаем, с кем воюем.       Он замер, глядя на её побелевшие губы. Затем резко кивнул.       — Собирай всех. Здесь. Сейчас.       Следующие полчаса были наполнены треском камина и взрывами зеленого пламени. Первым прилетел Сириус, его лицо было изможденным, но глаза мгновенно стали острыми, когда он увидел их выражения. Затем Римус — усталый, но собранный, с книгой в руке, которую он отложил, едва переступив порог. Последним, нервно чирикая, примчался Питер. Его маленькие глаза метались по комнате, пока не упали на бархатную коробку, все еще лежавшую на столе.       — Что… что случилось? — запищал он.       Джеймс молча указал палочкой. Крысёнок, невесть откуда взявшийся, взвился в воздух и аккуратно опустился рядом с коробкой. Иллюзия была грубой, но сообщение — ясным. Питер побледнел как полотно и отшатнулся к камину, будто надеясь провалиться в него.       Лили показала им всё. Лунный календарь, ошейник, а теперь — коробку. Сириус схватил ошейник, и его лицо исказила ярость, такая дикая, что Лили на мгновение показалось, будто в комнате стало тесно. Римус взял монету, и его пальцы, всегда такие осторожные, сжали металл до белизны.       — Это охота, — глухо проговорил Сириус. — На нас всех.       — Кто? — спросил Римус, и его голос звучал устало, но без страха. Он уже слишком многое пережил, чтобы бояться.       — Мы не знаем, — сказала Лили. — Но они… они наблюдают. Они знают всё. Твои циклы… Сириус, твою форму…       Она не закончила, бросив взгляд на Питера, который, казалось, готов был расплавиться от страха.       — И теперь… это.       — Нужно уходить, — быстро, почти невнятно проговорил Питер. — Разъехаться, скрыться…       — Нет! — отрезал Джеймс, и его голос прозвучал с такой силой, что все вздрогнули.       — Это то, чего они хотят! Разделить нас. Перебить по одному. Мы держимся вместе. Здесь. Это наш дом. И мы его защитим.       — Но как? — спросил Римус. — Если они знают так много, значит, они где-то рядом. Следят.       — Значит, мы меняем правила, — сказал Сириус. Его ярость сменилась холодной, хищной сосредоточенностью. — Никаких больше патрулей в форме. Никаких встреч в старых местах. Римус, тебе нужно новое убежище на следующее… — Он посмотрел на календарик.       — И мы ищем, — тихо добавила Лили. Её глаза блестели в свете огня. — Они оставляют следы. Эти подарки… они хвастаются. А хвастуны ошибаются.       Совещание длилось до глубокой ночи. Они строили планы, меняли пароли, придумывали новые точки связи. Питер, подбадриваемый решимостью других, понемногу успокоился, но его глаза все время возвращались к коробке. Когда все наконец разошлись — Римус с Сириусом, чтобы организовать новое убежище, Питер, чтобы затаиться в своей норке, — в доме повисла новая тишина. Не парализующая, как раньше, а сосредоточенная.       Они были начеку. Они знали, что враг близко. Но теперь они были вместе.       Они не спали, но теперь не из-за страха, а из-за гнева и готовности дать отпор. Враг сделал роковую ошибку — он разбудил не только страх, но и ярость всего их братства. И Лили, сидя у камина с чашкой остывшего чая, впервые за эти дни чувствовала не беспомощность, а острое, лезвиеобразное ожидание.       24 декабря       Канун Рождества. В доме пахло хвоей и печёными яблоками. Джеймс и Лили сидели в молчании. Проспорив все утро и истратив все идеи, они больше не знали, в каком направлении искать их тайного врага. Они осмотрели все полученные «подарки» по множеству раз, но ни одной подсказки не нашли. Гарри, чувствуя напряжение, капризничал. Измученные им нижние ветки елки наполовину осыпали иголки на скромные подарки, которые он перетаскивал из стороны в сторону.       Скучающий Гарри подполз к родителям, сидящим на диване. Не обращая на него внимания, они снова шумно переговаривались, интенсивно жестикулируя. Встав возле мамы, Гарри схватился за светлые штанины, дергая на себя. Лили, не глядя, подняла сына на руки, продолжая разговор. Вдруг лицо Джеймса отразило дикий ужас, он выхватил у нее из рук сына и начал его осматривать, посадив к себе на колени, быстро обтер своими большими пальцами маленькие ладошки.       Тело Лили вмиг стало ватным. Кровь. На руках ее сына была кровь. Она перевела взгляд вниз. На ее штанах остались алые отпечатки пальчиков Гарри. Паника сжимала горло и давила на грудь, воздух отказывался проникать в легкие. Перед глазами все плыло красными пятнами. Ее дергало. А потом хлесткий звук и боль. Инстинктивно она вскинула руку к щеке и наткнулась на грубую ладонь мужа. Вскинув взгляд, она нашла его глаза, с испугом смотрящие на нее. Он шевелил губами, но звук до нее доходил с опозданием.       — …его. Не его! Ты слышишь? Кровь не его! Смотри на меня. Милая, все хорошо. Это кровь не Гарри. Дыши. — Он гладил ее по щекам и шептал в губы.       Гарри сидел у него на коленях, наблюдая за родителями, его руки были чистые, а рядом на полу валялась палочка Джеймса.       Проследив за пятнами на ковре, Лили подскочила к елке. Там среди подарков для ее сына лежало нечто чужеродное. Большая коробка в ядовито-зелёной бумаге с золотыми звёздами. Она была здесь, внутри. Нарушена последняя, самая святая граница.       — Не трогай, — резко сказал Джеймс. Но Лили, движимая леденящим любопытством обречённого, уже разорвала бумагу. И втянула воздух со свистом.       Оленьи рога. Оленьи. Символ Джеймса. С бугристыми основаниями, покрытыми тёмной, липкой кровью. Она пропитала бумагу, проступила сквозь неё алыми звёздами на ковре. Охотничий трофей, брошенный к их ногам.       И в этот момент, с шипящим звуком разрывающейся ткани пространства, через каминную сеть влетел конверт. Он упал к её ногам. Лили, не отрывая взгляда от рогов, подняла его. Разорвала. Одна строчка, выведенная ядовито-зелёными чернилами:       «Ты поплатишься за моё унижение. Останься одна. Или пойдёшь вслед за ними. Р.С.»       Буквы вспыхнули. Белое, жгучее пламя слизнуло бумагу и впилось ей в ладонь. Лили вскрикнула от боли, но не отпустила уже несуществующий листок. Боль была острой, чистой. И она пронзила не только кожу, но и память.       Боль. Жгучая. Унизительная. Два года назад. Бальный зал Министерства, благотворительный вечер. Блеск, фальшивые улыбки. И голос — сладкий, как сироп, и острый, как бритва. Риты Скитер.       «…милые выскочки, которые думают, что дорогое платье скроет грязь в крови…»       Лили обернулась. Увидела её — в окружении подхалимов, с торжествующей улыбкой. И что-то в Лили, всегда сдержанной, взорвалось. Не криком, а тишиной. Она подошла, и её голос, спокойный и чёткий, разрезал гул толпы.       «Интересно, мисс Скитер, это та же логика, по которой вы в своей статье от третьего апреля перепутали фамилию заместителя начальника отдела магических катастроф с названием редкой болезни печени? Или когда в репортаже о…»       Она цитировала. Точные даты, названия, ошибки. С каждым словом лицо Риты сползало с торжества в ярость, а потом в беспомощную, багровую злобу. Собрание замерло, потом кто-то фыркнул. Кто-то отвернулся, пряча улыбку. Рита Скитер была публично, беспощадно унижена маглорождённой выскочкой. И в её глазах, прежде чем она с силой развернулась и удалилась, Лили увидела это. Чистую, немую, кипящую ненависть.       Позже, выходя в сад за свежим воздухом, Лили увидела её снова. Риту, в одиночестве, у старой каменной стены. Та оглянулась по сторонам, и её черты поплыли, съёжились, превратившись в твёрдый, блестящий панцирь. Жук. Неприметный, буро-зелёный жук. Он проскользнул в трещину между камнями и исчез. Лили тогда лишь покачала головой. У каждого свои скелеты в шкафу, свои незарегистрированные таланты. Она не стала ничего говорить. Не её дело.       Пламя на ладони погасло, оставив красный, болезненный след. Лили смотрела на него. Р.С. Рита Скитер. Жук. Всезнающий, вездесущий жук-шпион. Не призрак. Не всесильный демон. Не группа пожирателей. Насекомое. Которое она видела. Которое боится разоблачения так же, как они. Внезапно она всё поняла. Весь этот «адвент», вся эта игра. Рита не взламывала их защиту. Она обходила её.       Она уже была внутри. Должна была быть. Сколько раз Сириус или Римус пользовались их камином за последний месяц? А Питер, который вечно ёжился и дрожал, — разве мог он заметить мелкое насекомое, зацепившееся за подол его плаща? Жук мог проникнуть с любым из них, затаиться в складках занавески, в старой коробке на антресолях, в венке на камине... и ждать своего часа. Ждать, когда защита привыкнет к его безобидному присутствию. А потом — подложить свёрток под ёлку, когда все спят, и активировать простое заклинание появления в назначенный час.       Это было не колдовство. Это было терпение. И оно было страшнее любой тёмной магии.       Весь страх, вся паника последних дней схлопнулись, сжались в комок и переплавились. Во что-то новое. Твёрдое. Острое. Лили подняла голову. В её глазах не было больше растерянности. Там горел холодный, ясный огонь.       — Я знаю, кто это, — тихо сказала она Джеймсу, который смотрел на неё, готовый к новой волне ужаса. — И я знаю, что делать.       25 декабря       Ранним утром в кабинете Риты Скитер пахло дорогими чернилами, пергаментом и победой. На столе перед ней лежали матрицы завтрашнего утреннего выпуска «Ежедневного пророка». Заголовок жирно красовался на первой полосе: «ОБОРОТЕНЬ В ОРДЕНЕ ФЕНИКСА: ДРУЖБА ДАМБЛДОРА С ЧУДОВИЩЕМ», «СООБЩНИКИ ТЬМЫ: МУЖ И ДРУЗЬЯ ЛИЛИ ПОТТЕР». А ниже её коронный штрих, вопрос, сводивший на нет любую защиту: «А КТО ЖЕ ТОГДА САМА ЛИЛИ ПОТТЕР?».       Она поправила брошь с изумрудом, любуясь своим отражением в тёмном окне. Сегодня она не просто напишет историю. Она её создаст. И главная героиня будет сломлена. Ее последний подарок грязнокровной выскочке, наутро после Рождества, когда все будут получать свои подарки вместе со свежим выпуском газеты.       Стук в окно заставил её вздрогнуть. Сова? В такой час? Она открыла форточку, впустив вихрь холодного воздуха. Птица бросила на её стол крошечный свёрток и улетела.       Нахмурившись, Рита медленно развернула сверток. Внутри лежала дешёвая, безвкусная ёлочная игрушка — жук из стекляруса и проволоки. И записка. Простой пергамент, знакомый почерк.       «Прихлопнуть тебя будет легко. Для этого мне понадобится лишь мухобойка. Знаешь, о чём я. С Рождеством. Л.П.»       Кровь отхлынула от лица Риты. Она схватила записку, сминая её в комок. Жук. Они знали. Не догадывались. Знали. Значит, у них было доказательство. Её разоблачение, её карьера, её свобода — всё это рассыпалось в пыль перед одним-единственным фактом: незарегистрированный анимаг, шпионивший за Орденом Феникса.       Она взглянула на часы. До автоматической рассылки тиража — три минуты.       В следующий миг кабинет огласил её вопль — не ярости, а чистого, животного ужаса. Она рванулась к двери, споткнулась о свой же стул, понеслась по длинному коридору, сбивая с ног стажёра с подносом кофе. Её шпильки стучали по каменному полу, как сумасшедший метроном.       Типография. Шум, грохот, запах магии и типографской краски. Гильотина пресса уже была готова опуститься.       «Остановить! Заменить!» — закричала она не своим голосом, вталкивая в механизм другую матрицу — пустую, заготовленную на случай, статью о «Рождественских чудесах в тяжёлые времена».       Машина взревела, захватив новую пластину. Она успела. Буквально на секунды.       Рита опёрлась о липкую от краски стену, давясь рывками прерванного бега. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. В её сжатой до боли руке всё ещё был тот смятый комок. И вдруг он вспыхнул. Белым, обжигающим пламенем, точь-в-точь как то, что она отправила Лили.       Она вскрикнула, разжала пальцы. На ладони, симметрично ожогу Лили, краснела метка. Напоминание.       Она медленно опустилась на корточки, не в силах стоять. На полу, среди опилок и обрывков бумаги, валялась жалкая игрушка-жук, её стеклянные глазки тупо отражали свет люминесцентных шаров.       Снаружи, в рождественском утре, запели первые птицы. Рита Скитер, всегда безупречная, всегда контролирующая, сидела на грязном полу и смотрела на свою обожжённую ладонь. Не страх поражения, а страх полного, окончательного краха сковал её.       Адвент кончился. Игрушка-жук, лежащая на полу, казалась не смешной, а зловещей. Это был не сувенир. Это было обещание. А Лили Поттер только что дала ей понять, что в следующий раз мухобойка опустится по-настоящему. И Рита впервые в жизни не просто боялась разоблачения — она познала вкус собственного яда.