Глава 27. Сборы

Коридоры Часовни постепенно пустели. Гул голосов, ещё недавно наполнявший зал собраний, растекался по каменным сводам и растворялся в длинных галереях. Старшие техноманты расходились небольшими группами, кто-то продолжал спорить вполголоса, кто-то уже переключился на более бытовые темы — об учениках, лабораториях, испорченном оборудовании. Грандмастер Йен вышел одним из последних. Он остановился на мгновение у дверей, пропуская вперёд двух мастеров, затем поднял взгляд и коротко кивнул стоявшему у колонны Шону. Шон поморщился. Собрание прошло… шумно. И, честно говоря, он сам был в этом виноват. Спор с мастером Саллин начался из-за сущего пустяка — предстоящего набора учеников. Но Саллин каким-то образом сумела довести его до состояния, в котором он уже не очень следил за формулировками. Особенно после её замечания о том, что при приёме в Орден стоило бы «обращать больше внимания на родословные, вызывающие вопросы». Раньше Шон никогда не замечал за Саллин подобной… щепетильности. Видимо, старая карга просто умела держать язык за зубами, когда рядом был грандмастер. А теперь — перестала. Может, маразм все таки настиг. Увидев кивок Йена, Шон на секунду удивился, но не подал виду. Он быстро подавил остатки раздражения, принял выражение лица, соответствующее званию мастера, и двинулся следом. Грандмастер уже свернул в боковой коридор. Шон догнал его через пару шагов. Они шли молча. Через несколько секунд Шон понял, куда именно они направляются. К кабинету Коннора. Йен открыл дверь и вошёл первым. Шон последовал за ним — и заметно успокоился, увидев, что в кабинете уже есть третий человек. Мелвин. Тот сидел на стуле, и с самым скучающим видом крутил в пальцах какую-то блестящую деталь, явно стащенную со стола хозяина кабинета. По выражению его лица было ясно: сейчас он предпочёл бы находиться где угодно, только не здесь. Например, в столовой. Шон не мог его за это осуждать. Коннора в кабинете не было. Йен прошёл внутрь, огляделся и без особых церемоний уселся прямо на край чужого стола — стул был только один, и уступать свято место, даже грандмастеру, Мелвин явно не собирался. — Без Коннора начинать смысла нет, — спокойно сказал Йен. — Подождём. Он скоро будет. Мелвин, не прекращая вращать деталь между пальцами, лениво спросил: — А почему его не было на собрании? Йен фыркнул. — Четверокурсники что-то сожгли. На мгновение повисла тишина. — Как обычно. Мелвин глубокомысленно протянул: — Мммм. Грандмастер кивнул и, явно от нечего делать, начал разглядывать кабинет. Шон был уверен, что все трое знали это помещение наизусть. Коннор занимал его столько лет, что каждая полка, каждый прибор и каждый неубранный лист бумаги давно стали частью привычного пейзажа. Тем не менее Йен медленно водил взглядом по столу, по стеллажам, по подоконнику. И вдруг остановился. Он моргнул. Затем слегка повернулся на столе и взял со столешницы небольшую рамку. Несколько секунд грандмастер молча смотрел на фотографию. Потом медленно поднял голову. — Это… что? Мелвин заинтересованно поднялся со своего места и заглянул через его плечо. — А, это, — невозмутимо сказал он. — Саранча. Здоровая, а? Шон мрачно отозвался из-за спины: — Богомол был куда больше. Он пожал плечами. — Но в Тарсисе-12, увы, не было фотографа. И я до сих пор не понимаю, как он вообще оказался в нашей канализации. Йен перевёл взгляд сначала на Шона, потом на Мелвина. В его лице на секунду мелькнуло что-то вроде растерянности. Он снова посмотрел на фотографию. На ней Захария стояла на фоне туши гигантской электросаранчи, которая занимала почти половину кадра. Йен вздохнул. — Кажется, я слишком увлёкся документами. Он осторожно поставил рамку обратно на стол. — Тень… и Коннор это распечатал. Мелвин тихо фыркнул. — Конечно. Ему прислали фотографию самому первому. Он страшно этим гордится. Он лениво добавил: — А Шон недоволен, что оказался вторым. Шон закатил глаза. Внутренне он даже усмехнулся. На самом деле фотография с саранчой пришла именно ему первой. Но он предпочёл оставить Коннора в приятном заблуждении. Коннор всегда искренне радовался, когда получал очередное доказательство того, что его бывшие ученики — пусть и безголовые — но всё-таки достаточно живучие. Как Шон, например — хотя сам Шон безголовым себя не считал. Дверь кабинета распахнулась так резко, будто её пнули. На пороге появился Коннор. От него ощутимо тянуло дымом. На рукавах формы темнели следы копоти, а на щеке была размазана полоса сажи, словно он машинально провёл по лицу грязной рукой. Он остановился на секунду, оглядел кабинет — и сразу заметил Йена, устроившегося на краю его стола. Коннор метнул на грандмастера острый, возмущённый взгляд. Йен даже не пошевелился. Более того, он слегка сдвинулся, устраиваясь на столе поудобнее, будто занимал его уже давно и совершенно законно. Коннор шумно втянул воздух через нос. — Добрый день, — сказал он всем сразу. Потом перевёл взгляд на Мелвина, который по-прежнему сидел в его кресле. — Вон. Мелвин вздохнул так, словно его только что попросили совершить невероятное усилие, но всё же поднялся и освободил место. Коннор тяжело опустился в кресло. На секунду он просто закрыл глаза. Потом устало выдохнул и машинально провёл ладонью по носу, пытаясь стереть сажу — и только размазал её ещё сильнее. — Это какой-то кошмар, — мрачно сказал он. — Третий раз за месяц. Они все с ума посходили. Он раздражённо махнул рукой в сторону двери. — А Алан… Йен тихо кашлянул. — Гхм. В его голосе звучала явная усмешка. — Последний год перед выпуском, Коннор. Самое время делать глупости. Он слегка наклонил голову. — Ты же помнишь, как мы… Коннор мгновенно бросил на него ещё один недовольный взгляд. Йен замолчал. Причём с выражением лица человека, который этим результатом полностью доволен. Шон нахмурился. — Как вы что? Коннор поспешно ответил: — Ничего. Теперь Шон смотрел на него уже откровенно подозрительно. Ему было трудно представить Коннора в роли человека, делающего глупости. Коннор когда-то был его мастером — пусть и всего полтора года. Первый наставник Шона, Тайрен, ушёл на фронт, когда снова вспыхнул конфликт между Изобилием и Авророй… и обратно уже не вернулся. После этого Шона временно передали Коннору. И даже за те полтора года у Шона успело сформироваться очень устойчивое представление о том, каким должен быть настоящий мастер Ордена. Коннор был последним человеком, которого можно было представить в роли участника каких-нибудь студенческих безумств. Пока Шон собирался задать следующий вопрос, Мелвин лениво подал голос, перехватывая разговор: — Алан просто страдает от безделья. Он снова взял со стола блестящую деталь и начал крутить её между пальцами. — Ему теперь не с кем ругаться. С тех пор, как твоя ученица неожиданно... перешла в гарнизон, Шон. Он пожал плечами. — Я пытался компенсировать это количеством отжиманий… но куда там. Мелвин вздохнул. — Дурной молодой организм не проведёшь. Йен слушал этот разговор с явным любопытством. Он не вмешивался, не перебивал, лишь иногда слегка улыбался, наблюдая за ними. Но Шон чувствовал: грандмастер собрал их здесь не просто так. И судя по тому, как спокойно Йен сидел на столе и ждал окончания разговоров, он прекрасно знал, что именно хочет сказать. И, кажется, ему самому уже не терпелось перейти к делу. Йен ещё некоторое время молчал, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой, словно давая разговору самому собой иссякнуть. Потом он чуть выпрямился на краю стола и хлопнул ладонью по столешнице — негромко, но достаточно, чтобы привлечь внимание. — Впрочем, я позвал вас сюда не для обсуждения студенческой фауны. Мелвин перестал крутить деталь в пальцах. Коннор вздохнул и откинулся в кресле, всё ещё пахнущий дымом. Йен сложил руки на груди. — Сегодня утром на заседании Совета Изобилия было озвучено, что ситуация в Шахтах может стать критической. В кабинете на секунду повисла тишина. Потому что сама по себе эта новость звучала почти невероятно. Совет Изобилия обычно реагировал на проблемы строго по проверенной схеме: сначала игнорировать их, потом игнорировать чуть громче, а уже после — собираться обсуждать последствия взрыва. Йен слегка усмехнулся. — Причём обсуждение получилось… громким. Он слегка наклонил голову. — Капитан Элиза до Совета устроила довольно выразительную перепалку с армейским представителем гарнизона. Сложно не услышать, когда кто-то так орёт, даже если очень стараешься не подслушивать. Мелвин тихо хмыкнул. Йен продолжил: — Так или иначе, вопрос вынесли на Совет. И знаете, что было самым интересным? Он на секунду задумался. — Полковник Уотчер. При этом имени Шон чуть заметно напрягся. Йен продолжил спокойно: — Судя по всему, он изо всех сил пытался отклонить инициативу армии. Но так, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным. Он слегка развёл руками. — А это, знаете ли, подозрительно. Шон нахмурился. Йен посмотрел на них по очереди. — Уотчер явно не хотел, чтобы армия лезла в Шахты. Мелвин первым нарушил тишину. — Значит, — сказал он, — в Шахты полезет не только гарнизон… но и мы? Йен кивнул. — Да. В точку. Он чуть наклонился вперёд. — Нельзя позволить Уотчеру перехватывать инициативу. Дашь ему продавить такую мелочь — завтра он продавит какой-нибудь декрет о том, что все техноманты представляют угрозу общественному спокойствию. Йен задумчиво постучал пальцами по столу. — К тому же ситуация в Шахтах действительно может стать критической. А мне совсем не хочется потом выгонять электросаранчу из наших подземных лабораторий только потому, что у полковника Уотчера не задалось утро и он решил упереться в своё мнение, как песчаный страус. Коннор страдальчески закрыл глаза. — Нам не нужна электросаранча, — мрачно сказал он. — Студенты и так ведут себя примерно так же. Мелвин лениво ответил: — Нет. Саранча всё-таки ест меньше. Он подумал секунду. — Может, махнёмся? Йен весело фыркнул. — Я решил поручить это дело именно вам. Он начал загибать пальцы. — Шон — потому что ты бездельничаешь и так и не выбрал себе нового ученика. Шон недовольно скривился. — Коннор — потому что тебе явно нужно выпустить пар, а тебе нельзя бить студентов. Коннор мрачно посмотрел на потолок. — Мелвин… Йен пожал плечами. — Не знаю. Ты просто неудачно шёл по коридору. Мелвин кивнул. — Понимаю. Судьба. Йен продолжил: — И прихватите с собой Алана. Ему полезно проветриться. Может, ума наберётся. Он сделал паузу. — У Коннора, конечно. Шон поморщился. Йен поднял на него взгляд. — Шон, не делай такое лицо. Скорее всего, твоя ученица там тоже будет — от гарнизона. Шон вздохнул. Йен добавил почти невозмутимо: — Прошу вас только об одном. Больше не давайте ей фотографироваться с жертвами её талантов. В кабинете на секунду повисла тишина. Потом Йен медленно обвёл их взглядом. Теперь в его лице уже не было ни тени веселья. — И ещё. Он говорил тихо, но серьёзно. — Осмотрите Шахты внимательно. Йен на мгновение задумался. — Что-то подсказывает мне, что полковник Уотчер там что-то замышляет. Он слегка прищурился. — И раз уж он так старательно не хотел, чтобы мы туда лезли… Йен развёл руками. — Значит, нам тем более стоит туда заглянуть. ___ Раздевалка казарм гудела обычной предвыходной суетой. Кто-то хлопал металлическими шкафчиками, кто-то ругался на потерянный ремень, у двери двое солдат укладывали на погрузчик тяжёлые кейсы с маркировкой токсина — те самые, что должны были пригодиться против тварей из Шахт. Запах машинного масла, металла и чистящих средств витал в комнате, густой и знакомый. Захария стояла у лавки, подтягивая крепления на новых перчатках. Чёрная эмаль уже успела высохнуть, и теперь они выглядели так, словно служили ей не первый год: потёртые, матовые, без малейшего намёка на прежний золотой блеск. Она всё ещё чувствовала лёгкое культурное чувство вины за то, что сделала с инженерным шедевром, но практическая сторона вопроса перевешивала. Закончив с застёжками, она потянулась за сапогом — и краем глаза заметила, что Джефф смотрит на неё. Точнее, не на неё. На её руки. Причём смотрит так пристально, словно пытается прочитать по ним сложную техническую инструкцию. Захария подняла бровь. — Ты хоть моргай иногда, Джефф, — сказала она. — А то сдам тебя обратно в Гринхоуп, к матери, как непригодного. Джефф, подпирающий до этого стену, быстро моргнул — словно человек, которого только что выдернули из транса. — Извините, лейтенант, — быстро сказал он. — Задумался. Захария затянула крепление на сапоге. — О чём? Джефф на секунду отвёл взгляд от перчаток и немного невпопад ответил: — У вас новые перчатки. Захария на мгновение замерла. Она опустила взгляд на тщательно замаскированные, потёртые и полностью лишённые всякого блеска перчатки. Культурный стыд за изуродованное великолепие снова слегка кольнул её. — Да, — сказала она наконец. — Повезло. Снабженцы на этот раз сработали быстро. Она пожала плечами. — Надеюсь, эти протянут дольше. Захария сделала довольно простой вывод: Джефф, видимо, нервничает из-за похода в Шахты, но стесняется это признать, чтобы не портить свой образ бравого солдата. Поэтому она решила немного его подбодрить. На Алане, например, подобная чепуха работала безотказно. — Кстати, — сказала она, — ты позавчера здорово шмальнул в тоннеле. В темноте и прямо в голову. Она подняла на него взгляд. — Как это ты так? Джефф едва заметно напрягся. Захария внутренне поморщилась. Кажется, она всё-таки слегка запугала своих дуболомов. Вон, даже от комплиментов дёргаются. Джефф прочистил горло и выпрямился. — Не знаю, — сказал он чуть слишком быстро. — Наверняка это всё ваши тренировки, лейтенант. Он попытался улыбнуться. — То ли… то ли ещё будет. Захария хмыкнула. Она как раз собиралась спросить его о недавних словах насчёт того, что за ней следят, и шагнула ближе, наклоняясь к нему. Джефф мгновенно застыл. И в этот самый момент дверь раздевалки распахнулась. Внутрь вихрем влетел Дейв. — Спёрли! — возмущённо объявил он. — Вы представляете, спёрли мои счастливые носки! Они прошли со мной фронт туда и назад, и ни одной дырки! Он остановился посреди комнаты, тяжело дыша. — Я оставил их в прачечной на стирку — и всё! Пропали! Он вдруг заметил, как Захария стоит почти вплотную к Джеффу. Дейв расплылся в широкой ухмылке, что для него было явлением не самым частым. Последний раз он так улыбался, когда Джефф на прошлой неделе поскользнулся в столовой, опрокинув поднос на капрала Тайрона. Капрал этого не оценил, и спасать Джеффа пришлось самой Захарии — вид техноманта отрезвлял на время даже пребывающего не в себе Тайрона. — А! Воркуете, голубки, да? Джефф вздрогнул. Потом, подпрыгнув на одной ноге, молча стянул один носок и швырнул его в Дейва. — Мои надень, — буркнул он. — Только не ори. Он махнул рукой. — Они у меня все… удачливые. Дейв ловко увернулся от летящего носка, отступив на шаг в сторону, и возмущённо фыркнул: — Фу, Джефф! Не раскидывай свои интимные предметы гардероба ещё и здесь. Как будто мне мало твоих носков в казарме. Джефф покосился на Захарию, которая уже снова вернулась к своему шкафчику, и слишком поспешно возразил: — Эй, я не раскидываю свои носки! Это делаешь ты сам, Дейв. Захария тихо фыркнула. Дейв тем временем уже натягивал тонкий поддоспешник, продолжая бурчать: — Ещё чего. Это были твои носки, и я сто раз говорил, что— Захария тем временем проверила глушитель на пистолете, коротко щёлкнув креплением, и убрала оружие в кобуру на бедре. Перед тем как отвернуться, она машинально бросила взгляд в зеркало, висевшее на стене. Каждый раз она удивлялась, что кто-то вообще догадался поставить зеркало в казарменной раздевалке. У неё в комнате, например, его не было. В отражении на секунду мелькнуло её лицо. Каждый раз, когда Захария смотрела на себя, она прежде всего видела мать. Это происходило почти автоматически. И чем старше она становилась, тем сильнее замечала, что всё меньше напоминает Каладота — и всё больше её. Хотя, если честно, иногда отделить одного от другого было почти невозможно. Каладот и её мать были, откровенно говоря, абсурдно похожи внешне. Почему именно — Захария никогда не задавалась этим вопросом всерьёз. Гораздо проще было считать, что её мать просто обладала таким характером, что могла влюбиться только в собственное отражение в зеркале — а Каладот именно так и выглядел, не считая поправок на тестостерон. Своё отражение в зеркале — реальное, не Каладота — мать тоже любила. Иногда — слишком. Бывало, что выщипать брови для неё оказывалось важнее, чем найти нормальную еду. В совсем раннем детстве это казалось Захарии чем-то… обычным. Ну, вот так и должно быть, наверное. Но когда она подросла, это начало раздражать её всё сильнее. Каладот же… Ну, это был Каладот. Ему наверняка не нужен был особый повод, чтобы связаться с матерью. Ему, казалось, было достаточно того, что у женщины есть две руки и две ноги, чтобы завести интрижку. Впрочем, даже количество рук, как выяснилось, не всегда было обязательным критерием. Захария до сих пор помнила трёхрукую наёмницу-мутантку, с которой Каладот «обсуждал проблему ноктианской угрозы» в своем кабинете в крепости почти два месяца — с поразительным усердием. Но, как ни странно, к Каладоту у Захарии было куда меньше претензий. Какими бы мутными делами он ни занимался. Потому что за тот год, что она провела рядом с ним, по крайней мере у неё всегда была еда. Она уже собиралась отвернуться, но взгляд зацепился за правую сторону отражения. Там, где свет лампы падал чуть резче. Старые шрамы. Захария на секунду задержала на них взгляд. Пожалуй, это была единственная вещь, которая действительно отличала её от матери. У той лицо было идеальным. Слишком идеальным, почти болезненно ухоженным — как дорогая маска, которую постоянно полируют, боясь даже малейшей царапины. Захарии её собственные шрамы не нравились. Они тянули кожу, иногда странно ловили свет, и на фотографиях всегда выглядели хуже, чем в жизни. Но было в них и кое-что полезное. Каждый раз, когда она смотрела в зеркало, они напоминали одну простую вещь. Лицо в отражении — её собственное. А не чьё-то ещё. Шрамы давно выцвели и побледнели, кожа затянулась, но всё равно оставались заметны — тонкая, неровная сеть следов, тянувшаяся от виска вниз по щеке. Захария тихо хмыкнула. Как же всё-таки нелепо было заработать шрамы на пол-лица от взрыва генератора магнитного поля на дополнительных тренировках. Причём генератор рванул даже не из-за неё. Из-за другого ученика. Из-за того самого Эндрю, как позже рассказывал ей Шон. Или Энди. Она точно не помнила имени. Она на секунду задержала взгляд на отражении. И при этом — ни одного серьёзного шрама до этого. Несмотря на совершенно абсурдное количество неприятностей, в которые она успела попасть. Ну ладно у Каладота — там её берегли. Как казённую вещь. Но вот в пустыне с матерью… или позже, с Мораном в Трущобах… Удивительно, что она вообще никогда до случая с генератором не получала ничего крупнее царапин. Впрочем, одна травма всё-таки была. Не серьёзная — но единственная, которую она помнила отчётливо. Они тогда стояли в пустыне между скалами. Мать разговаривала с каким-то караванщиком — торговалась и очаровывала, как обычно, и явно отвлеклась. Захария в тот момент бродила неподалёку и вдруг заметила в узкой щели между камнями бронежабу. Та светилась. Не просто поблёскивала, а именно светилась — мягким радужным светом, как будто её кожа ловила солнечные блики и возвращала их обратно всеми цветами сразу. Захария, разумеется, полезла за ней. И, разумеется, почти сразу споткнулась. Она до сих пор помнила, как резко ободрала колено о камень. Кровь тогда текла куда сильнее, чем ей казалось справедливым для такой глупой ситуации. Мать была недовольна. Но, впрочем, мать была недовольна почти постоянно, так что для Захарии это давно стало чем-то вроде привычного фонового шума. Коленку ей обработали чем-то зелёным и резко пахнущим. Захария тогда долго сидела, морщась, пока жидкость щипала кожу, а мать раздражённо сказала, что бронежабы не светятся. Захария была уверена, что эта конкретная — светилась. Она упрямо стояла на своём. В итоге в наказание её отправили варить суп из того, что мать выторговала у караванщика. Мать терпеть не могла готовить. Но, видимо, и полностью переложить это на дочь совесть ей всё-таки не позволяла. После этого они очень быстро покинули то место в пустыне между скалами. И больше туда никогда не возвращались. Хотя Захарии тогда казалось, что там было даже удобнее, чем во многих других местах, где они останавливались позже. Она однажды спросила об этом. Почему они не возвращаются туда. Мать ничего не объяснила. Захария поморщилась, вспоминая историю с генератором, почти не слушая спорящих рядом Дейва и Джеффа - к этому она уже привыкла, как люди привыкают к вою ветра в пустыне по ночам. После взрыва она почти месяц пролежала в медблоке техномантов. Черепно-мозговая травма. Половина головы и лица тогда была замотана бинтами. И сам взрыв, и время после она помнила очень плохо. На самом деле почти никак. В памяти остались только отдельные обрывки. Белый свет медблока. Чужие голоса. И Шон. Он приходил к ней почти каждый день. В тот момент он успел пробыть её мастером ровно две недели до несчастного случая. И эти две недели Захария успешно забыла. Поэтому знакомиться им пришлось… по второму кругу. Она тихо фыркнула. Шон потом говорил, что это было даже к лучшему. По его словам, он тогда был смертельно напуган перспективой того, что внезапно заимел личного ученика. И, как он сам выражался, вёл себя «оглушающе нелепо», пытаясь изображать из себя мастера Коннора. Захария тихо хмыкнула. Несчастный случай тогда вообще вышел… неудачный. Взрыв генератора разнёс половину тренировочного зала. И, насколько она знала позже, все, кто находился там в тот момент, погибли. Все, кроме неё. Эта мысль до сих пор иногда казалась ей странной — почти абсурдной. Но тогда, сразу после взрыва, она почти ничего не понимала. Кажется, её даже допрашивали, как единственного свидетеля. Но сама Захария из этого помнила… почти ничего. Только какие-то обрывки. Темно-серая форма. И, кажется, мужские часы. Блестящие. Она даже не была уверена, что это настоящие воспоминания. Вполне возможно, она просто придумала это позже, когда Шон упоминал, что её тогда допрашивали. Сам Шон тогда возмущался громко и долго. — Допрашивать ребёнка с черепно-мозговой травмой? — говорил он. — Они в ASC вообще с ума сошли? Захария тогда слушала это с лёгким удивлением. Потому что ничего из этого разговора с «допрашивающим» она всё равно не помнила. Захария тряхнула головой, возвращаясь в реальность. Под белым светом казарменных плафонов волосы выглядели не привычно песчано-жёлтыми, а почти золотистыми. Надо бы всё-таки подстричься. Она отвернулась от зеркала. Перепалка за её спиной тем временем набирала обороты. — …и вообще, если бы ты хотя бы раз складывал вещи нормально — — Это я не складываю?! Захария закрыла шкафчик и, не оборачиваясь, сказала: — Хватит, парни. Потом поругаетесь. Она кивнула в сторону двери. — Выдвигаемся, пока всю саранчу не покрошили без нас. Они вышли в коридор. Шаги гулко отдавались по металлическому полу. Дейв фыркнул, поправляя ремень с патронами. — Как же… без нас покрошат, ага. Неплохо бы было, только вот кто? Тамошняя охрана нихрена не делает. Я знаю этих ребят — я с ними как-то пил. Он усмехнулся. — На их фоне даже Джефф покажется гением мысли. Джефф бросил на него возмущённый взгляд. — Я тебя разочарую, Дейв, — сказал он, — но лейтенант подтвердит: я каждый день кажусь гением мысли. Он чуть прищурился. — На твоём фоне. Захария решила проигнорировать вторую часть реплики Дейва. — Капитан Элиза сообщила мне утром детали… предстоящей операции, — сказала она. Они шли по коридору, минуя складские двери и редкие лампы. — В Шахтах решила собраться половина Офира, парни. Никто не захотел пропускать… вечеринку, видимо. Она слегка поморщилась. — И когда я говорю «никто» — это буквально. Дейв перестал возиться с ремнём. — Там будут наши, — продолжила Захария, — два отряда армейцев из тех, что располагаются у купола, несколько техномантов из Ордена… Она коротко усмехнулась. — И даже, Тень их возьми, обещали отряд спецназа из ASC. Она пожала плечами. — Нахрен они там — неясно. Но, видимо, отметиться надо всем. Несколько секунд они шли молча. Очевидно, переваривали информацию. Потом Дейв медленно сказал: — Забавно, лейтенант… Он искоса посмотрел на неё. — Что вы сказали: «будут наши… и несколько техномантов из Ордена». Он хмыкнул. — Что, техноманты уже не ваши, а? Джефф быстро покосился на него. Потом на Захарию. Захария даже не повернула головы. Она только закатила глаза. — Да, Дейв. Пока я прикомандирована к гарнизону, «наши» для меня — это гарнизон. Она чуть махнула рукой. — В том числе вы, два идиота. Она наконец повернулась к нему. — Если хочешь, чтобы это было не так — пожалуйста. Она чуть прищурилась. — Только потом не жалуйся, если в Шахтах я дам тебя кому-нибудь сожрать. Дейв на секунду задумался. Потом пробормотал: — Да я же просто сказал… Он почесал затылок. — Зачем сразу «сожрать»-то, а?