жестокий президент

Вой пронзил сонную тишину её комнаты, заставив её сердце ёкнуть где-то в горле. Помни вздрогнула и медленно открыла глаза, встречая взгляд всё тех же безумно ярких, нарисованных обоев. — Мои любимые сладкие кринделёчки, прошу всех прибыть на новое приключение! — голос Кейна, сладкий и пронзительный, эхом разносился по металлическим стенам Цирка. — Опять, Цирк. Опять, опять… — прошептала она в подушку, голос хриплый от сна. Время здесь было липкой, тягучей массой. Не минуты, не часы, не дни. Просто бесконечное «сейчас», прерываемое лишь этими клоунскими конвульсиями, которые Кейн называл «приключениями». Давило всё. Ловушка без выхода. И… он. Джекс. Его язвительная ухмылка встала перед внутренним взором, чёткая и назойливая, как всегда торчащие уши, острые, словно лезвия, шутки, которые оставляли на душе мелкие, но болезненные царапины. Но она знала. Под этой вечной, наглой маской весельчака, которая, казалось, была приклеена к его лицу намертво, скрывалось что-то другое. Что-то тёмное, ноющее, настоящее. Боль, которую он тщательно прятал за каждым издёвкой. Рагата, как всегда невозмутимая, стояла рядом с Генглом и Зубл, которые, казалось, срослись боками. И подальше от всех, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, стоял он. Джекс. Улыбка. Все та же. Он почуял её взгляд, повернул голову, и улыбка его растянулась ещё шире, обнажая острые зубы. — И тебе доброе утро… — пробормотала она, кивая Рагате. — Приветствую, мои любимые крендельки! Сегодня я… — начал он, но был немедленно перебит. — Бл**ь, Джекс! Лучше б молчал! — завопила Зубл, тряся кулаками. Все переглянулись. В памяти всплыли обрывки: хаос, неразбериха, абсурд. Помни с теплотой вспомнила только одно — тихий пикник под искусственным, но прекрасным звёздным небом. Её раздумья прервал голос Джекса. Но Кейн уже взмыл вверх, поднял руку для щелчка и провозгласил: — Всё, хватит вопросов! Время приключения! Помни открыла глаза. Широкий кабинет. Тяжёлый стол из красного дерева, кожаное кресло. На ней — строгий, но безупречно сидящий офисный костюм: пиджак, облегающая белоую рубашку, узкие брюки из тонкой ткани, подчёркивающие линию бёдер и ног. Она тяжело вздохнула, и звук эхом разнёсся в тишине. — Где все? Он замер на пороге, осматриваясь. Его взгляд скользнул по интерьеру и упал на Помни, которая сидела на полу, потирая ушибленное место. Но затем его внимание полностью перехватил её вид. Костюм облегал её фигуру с убийственной элегантностью: пиджак подчёркивал узость талии, а тонкая ткань брюк обрисовывала каждую линию её ног и округлость бёдер. Внутри него что-то ёкнуло от удовольствия. Его приключение. Его президент. Его выбор. Помни, хмурясь от боли, поднялась и опустилась в своё кресло. Джекс небрежно швырнул на стол свой старый потрёпанный чемоданчик. — Похоже на то. Сюжет, думаю, не менялся, — парировал Джекс, облокачиваясь о край стола, его фигура нависла над ней. — М-да, действительно. Интересный вопрос. Зачем же я выбрал тебя, Пом-Пом? — он нарочито медленно выговорил её имя, его уши торчали столбиками, а в глазах играли знакомые искорки издёвки. Он ждал — ждал её раздражения, вспышки, чего угодно. - «Он никогда не бывает искренним. Никогда. Только маски. Только шипы. Что скрывается за ними? Что он почувствует, если… если сорвать эту маску? Стереть эту чёртову ухмылку?» Ухмылка Джекса стала шире, почти до ушей. Он оттолкнулся от стола и начал медленное, хищное движение в её сторону. Помни инстинктивно дёрнулась, откатив кресло ногой назад. Запах пыли, металла и чего-то сладковато-искусственного, что всегда витал вокруг него, ударил в нос. Помни почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Но вместо того чтобы растеряться, внутри что-то щёлкнуло. Она собралась, резко выпрямилась и, желая оттолкнуть его, с силой выбросила ногу вперёд. Джекс ахнул, резко отступил на шаг и согнулся пополам. Из горла вырвался сдавленный, низкий стон, больше похожий на рычание. — Угхх…— полный не столько боли, сколько шока и ярости. Но… но его лицо! Ухмылка не исчезла. Она замерла, исказилась гримасой дискомфорта, но не сошла. Он смотрел на неё из-под опущенных век, и в этом взгляде читалось что-то невыносимо знакомое: вызов. — «Он даже сейчас улыбается. Чёрт возьми, он даже сейчас улыбается! Что же надо сделать, чтобы стереть эту язвительную маску с его лица?» — мысль пронеслась в голове Помни раскалённой иглой, и вместе с ней пришло странное, тёплое чувство при виде его согбенной фигуры. И тут идея возникла в её голове. Плохая. Опасная. Необратимая. Она смотрела, как он стоит перед ней, всё ещё слегка согнувшись, пытаясь скрыть дискомфорт. И ей… ей нравился этот вид. Нравилось, что этот наглый, вечно всё контролирующий кролик сейчас уязвим. Из-за неё. Улыбка, появившаяся на губах Помни, была ему незнакома. Не добрая, не уставшая. Она была хищной, властной. Изумрудные глаза горели холодным огнём. Она не встала. Сидя в кресле, она снова вытянула ногу. Лёгкое, почти невесомое касание носком её балетки к той самой уязвимой точке сквозь ткань его штанов. Джекс вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его горла вырвался короткий, прерывистый звук — «Х-ххн!» — смесь удивления, протеста и непроизвольной реакции на прикосновение. Мускулы напряглись до предела. Он замер. Помни почувствовала под носком стопы плотную, тёплую выпуклость, которая от её прикосновения дёрнулась и стала твёрже, чётко обозначившись под тканью. Жар хлынул ей в щёки, но она не отдернула ногу. Напротив, прижала чуть сильнее, пригвоздив его к месту этим наглым, интимным давлением. — Т-ТЫ… ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?! — он попытался выпрямиться, отпрыгнуть, но её нога проехала вверх по внутренней стороне его бедра, чувствуя под тонкой тканью её брюк дрожь его мышц, и снова вернулась, уже с большим, целенаправленным давлением, к основанию его члена. И в этот миг между ними вспыхнуло голосование. Джекс с ужасом посмотрел на строку и увидел: «За» — все, кроме одной строки. Его собственной. — «Блдь, ну конечно! Если Помни за, то эти овечки проголосуют как она скажет!»* — ярость и паника смешались в нём. Система сработала мгновенно. Невидимые силы согнули его колени, заставив опуститься на ковёр. Сопротивление было бесполезно. Он издал протяжный, полный бессильной злобы стон. — Мммгх… дерьмо…— когда его колени с глухим стуком ударились о пол. — Демократия — отстой, — сипло прошипел он, ощущая, как пол уходит из-под ног в прямом смысле. — Я же говорила… пожалеть, — прошептала она, и её пальцы ног упёрлись в напряжённую, вздымающуюся ткань его штанов прямо над твёрдым, горячим бугром. Она начала двигать стопой. Сначала осторожно, будто изучая форму. Пяткой она надавила на самую чувствительную головку, и Джекс резко вдохнул, выдав гортанный, сдавленный звук. — Уууфф… — вырвался из его груди, когда она надавила на него снова, уже полной стопой, и начала совершать мелкие, круговые движения, словно растирая его. — Вот так-то лучше, — тихо сказала Помни, наблюдая, как его уши, обычно торчащие уверенно, слегка обвисли, а на скулы выступил лёгкий румянец под мехом. Его хвост, маленький пушистый комочек на пояснице, отчаянно дёргался из стороны в сторону, как маятник, совершенно выдавая его внутреннюю бурю. Она усилила нажим, двигая стопой вверх-вниз, имитируя фрикции. Ткань его штанов стала влажной на кончике — капля предэякулята проступила наружу. От этого зрелища и от ощущения влаги под её ступнёй у Помни самой перехватило дыхание. Она ускорила темп, её пятка била в такт её собственному учащённому сердцебиению. Джекс уже не издавал членораздельных звуков. Его стоны превратились в непрерывное, хриплое бормотание на каждом выдохе: — Ах… а-ах… ч-чёрт…— Он упёрся ладонями в пол, его плечи напряглись, голова была низко опущена, но он не мог оторвать взгляд от её ноги, творящей с ним такое. Унижение смешивалось с невероятным, запретным возбуждением. Каждое движение её стопы отзывалось горячей волной внизу живота. — Сиди тихо! — прошипела она ему в самое ухо, её дыхание сбивчивое. Помни, чувствуя, как под столом шевелится Джекс, изо всех сил старалась сохранить спокойствие. Он придвинулся ближе в тесноте. Его руки обвили её талию поверх тонкой рубашки. Помни вздрогнула так сильно, что колокольчики на её шляпе мягко зазвенели. — Чёрный провод, я уверен! Он больше всех похож на синий. — настаивал Корольер. Мурашки побежали по всему её телу. Она вжалась в спинку кресла, едва сдержав стон. Её пальцы вцепились в подлокотники. Затем его язык, тёплый и влажный, провёл длинную, медленную линию от нижних рёбер до пупка. Помни взвизгнула, но звук превратился в кашель. — Ни… ничего. Пыль, — прохрипела Помни, чувствуя, как её живот вздрагивает под каждым прикосновением его языка. Он не просто лизал. Он вылизывал. Широкими, плоскими движениями языка он покрывал её кожу слюной, затем возвращался к особенно чувствительным местам — бокам, впадинке под рёбрами — и сосредотачивался на них, водя кончиком языка быстрыми, вибрирующими кругами. Он обхватывал её пупок губами и засасывал, одновременно играя языком внутри, вызывая у неё спазмы в самых неожиданных местах. Она попыталась пихнуть его коленом, но он лишь поймал её ногу, прижал к себе и продолжил, теперь лижа и слегка покусывая нежную кожу ниже пупка, где каждый нерв, казалось, был оголён. Каждое прикосновение зажигало внизу живота огонь, который полз вверх, сжимая горло. Колокольчики на её шляпе снова тихо запели от её содроганий. Его руки скользнули ниже. Пальцы нашли застёжку на её брюках. Он не стал возиться. Наклонился и зубами, осторожно, но уверенно, потянул за металлическую застёжку. Раздался тихий щелчок. Молния поползла вниз под его зубами. — Д-да! Конечно! — выкрикнула Помни слишком громко, пытаясь замаскировать звук того, как Джекс стягивает с неё брюки, помогая ей приподнять бёдра. Она была оголена перед ним по пояс ниже талии. Стыд и возбуждение боролись в ней, создавая невыносимую, пьянящую смесь. И тогда он приступил к главному. Его руки крепко легли на её бёдра, прижимая её к креслу. Сначала он просто дышал на её лобок, и она почувствовала, как все её мышцы напряглись в ожидании. Затем его язык, уже не игривый, а целеустремлённый и властный, коснулся её. Первое прямое прикосновение к нему было подобно удару тока. Помни выгнулась, её ноги напряглись. Джекс обхватил губами весь бугорок и начал работать языком. Он водил им по бокам клитора, затем по самой чувствительной верхней части быстрыми, мелкими движениями, похожими на вибрацию. Потом перешёл к сосанию — губы плотно обхватили его, язык продолжал давить снизу, создавая двойную стимуляцию. Он чередовал техники: несколько секунд быстрых круговых движений кончиком, затем серия лёгких постукиваний, затем снова сосание, но уже с лёгким вакуумом. Он изучал каждую её реакцию по дрожи бёдер, по сдавленным звукам, и подстраивался, находя то, что заставляло её трястись сильнее всего. Он не забывал и про остальное: его язык иногда спускался вниз, чтобы снова ласкать её вход, чтобы собрать больше её соков, которые текли теперь обильно, смачивая его подбородок и щёки. Он лизал её глубоко, жадно, с мягким урчанием, словно это был самый вкусный нектар в этом проклятом цифровом мире. Его шёрстка щекоталиа её внутреннюю поверхность бёдер, добавляя ещё один слой почти невыносимого ощущения. Помни затряслась. Мир распался на два: сверху — абсурдный спор о проводах, голоса друзей, приглушённые и далёкие; снизу — сконцентрированная, обжигающая реальность его рта, его языка, которые сводили её с ума. Она закусила губу до боли, чтобы не закричать. Ноги её дрожали, живот напрягался, влага стекала по её внутренней стороне бедра прямо ему на подбородок. Она пыталась толкнуть его голову, но её движения были слабыми, бессознательными, больше походившими на поглаживания, на попытки прижать его ещё ближе. Каждый её толчок тазом лишь заставлял его действовать с большим рвением, глубже погружать лицо между её ног. — Всё, реж Помни! — объявила Рагата. — Всё, я с вами больше ни в какие приключения не играю! — заявила Зубл и первой вышла, хлопнув дверью. За ней потянулись Генгл и Корольер. — Да… Да, всё отлично! Просто… нервничала из-за бомбы. Всё хорошо! Джекс вылез оттуда. Его мех был взъерошен, лицо и подбородок блестели от её соков. И на нём была улыбка. Но не прежняя, язвительная. А другая — дикая, торжествующая, откровенно похотливая и… уважительная. Помни вскрикнула. Её тело выгнулось дугой. Оргазм накрыл её с такой силой, что потемнело в глазах. Судорожные волны прокатились по всему телу, выжимая из неё тихие, прерывистые стоны. Она тряслась, вцепившись пальцами в его уши, её ноги судорожно сжались вокруг его головы. Помни открыла глаза. В них не было усталости, не было остатков испуга или растерянности. Был холодный, чистый, отточенный огонь, зажжённый властью, унижением и яростным наслаждением, которое он ей подарил. Она медленно, с почти гипнотической плавностью, подняла руки к шее. Её пальцы, ещё слегка дрожащие от отголосков оргазма, нашли узел галстука — чёрного, шёлкового, холодного на ощупь. Она не торопясь развязала его, слыша, как скользит ткань. Джекс, стоя на коленях между её ног, смотрел на это действие, заворожённый. Его уши были прижаты, а в глазах горело ожидание, смешанное с опасным любопытством. Он всё ещё чувствовал вкус её на своём языке. Шёлковая лента соскользнула с её шеи. В воздухе повисло мгновение тишины, наэлектризованное их тяжёлым дыханием. Затем она двинулась резко. Её руки метнулись вперёд. Петля галстука набросилась на его шею не с жестокостью, а с точной, безжалостной эффективностью. Она не затянула её, но и не оставила слабины. И прежде чем он успел среагировать на это новое ограничение, её руки, обвившие концы галстука, дёрнули его на себя со всей силой, на которую она была способна. Его тело податливо двинулось вперёд. Он не сопротивлялся. Его лицо, испачканное её соками, с взъерошенным мехом и широкими зрачками, оказалось в сантиметре от её. Ухмылка на его губах застыла, превратившись в гримасу шока и дикого восхищения. Он почувствовал, как шёлк врезается в мех на его шее, ощутил её власть не как системную, голосовательную, а как физическую, личную. Это не было нежным прикосновением. Это было нападение. Захват. Её губы, сухие от закусывания во время пытки, обрели влагу, когда коснулись его. Они были горячими, требовательными. Она не ждала его ответа — она его взяла. Её рот открылся, и язык, острый и настойчивый, вторгся в его пространство, как прежде его язык вторгался в неё. Она поставила точку, забрала контроль. Поцелуй был на вкус откровенным и сложным. Он чувствовал на своих губах и языке солёный привкус её пота, сладковатую, мускусную влажность её возбуждения — её же собственный вкус, который он так тщательно изучил, теперь возвращался к нему через её поцелуй. И под этим — привкус её гнева, её усталости от Цирка, и что-то новое, стальное — её принятую, обретённую жестокость. В ответ он почувствовал свой собственный вкус — искусственный, как у жевательной резинки, с лёгкой горчинкой, и запах её кожи на своём лице. Джекс замер на мгновение, парализованный неожиданностью и интенсивностью. Затем его инстинкты, всегда острые, всегда готовые к игре, сработали. Он ответил. Не сопротивлением, а эскалацией. Его руки, которые всё ещё лежали на её коленях, вцепились в её бёдра, впиваясь пальцами в мягкую плоть. Он ответил на её язык своим — таким же настойчивым, опытным, игривым и язвительным даже сейчас. Их зубы слегка стукнулись. Он попытался захватить инициативу, засасывая её нижнюю губу, кусая её с той же силой, с какой она кусала его, но она лишь туже затянула галстук, одёргивая его, напоминая, кто сейчас держит поводья. Они дышали друг в друга, их дыхание, сбивчивое и прерывистое, смешивалось в тесном, горячем пространстве между их лицами. Поцелуй был грязным, неровным, полным борьбы за доминирование, которую они оба внезапно жаждали. Он стонал прямо ей в рот, низкий, хриплый звук, когда она провела языком по его острым клыкам. Она отвечала тихим, победным вздохом, когда его руки поползли выше по её бёдрам, к ещё влажным, чувствительным местам, которые он так хорошо знал. Оторвавшись, чтобы глотнуть воздуха, они оставались в сантиметре друг от друга. Их лбы почти соприкасались. Шёлк галстука натянулся между ними, как трос. Помни дышала быстро, её губы запеклись, глаза сияли триумфом и чем-то тёмным, что было очень далеко от прежней Помни. Джекс тяжело дышал, его грудь вздымалась. Ухмылка вернулась на его лицо, но это была уже не та, старая маска. Она была дикой, искренней, полной неподдельного, извращённого восторга и обещания ответной игры. В его глазах не было насмешки. Был вызов. И странное, глубокое уважение к достойному противнику, которого он сам же и создал. Он хрипло рассмеялся, звук рождался где-то глубоко в его груди и вырывался наружу, слегка задыхаясь от давления галстука. Его язык провёл по его собственным губам, собирая остатки её вкуса. — Мне это… — он дёрнул головой, заставляя галстук натянуться, — …чертовски нравится.