Часть 19. Покой

***

Солнце уже давно взошло, заливая двор золотом и отражаясь в лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. За высокими окнами гудел оживший замок: слуги сновали по коридорам с тюками свежего белья, звенела посуда, доносился стук молота из кузницы и далёкие команды гвардейцев на тренировочном плацу. Жизнь шла своим чередом. И лишь в покоях Мейкара — точнее, уже в их покоях — царил глубокий, целительный покой. Здесь не было ни тревог, ни спешки, ни вчерашней боли. Только тишина, нарушаемая лишь их тихим, размеренным дыханием. Они спали, не замечая ни звуков, ни света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Когда в последний раз каждый из них спал так спокойно и безмятежно? Казалось, целую вечность назад. В покои никто не осмеливался войти. Сир Джорах, заступивший на пост ещё затемно, получил от принца короткий, но предельно ясный приказ, и теперь стоял у дверей несокрушимой скалой, отгоняя одним лишь взглядом и слуг с завтраком, и мейстера с его мазями. Мейкар лежал на спине. Одеяло едва прикрывало его бёдра, оставляя обнажённым торс с белой полосой бинта на плече — немым свидетельством вчерашнего боя. Грудь же была чистой, если не считать нескольких багровых синяков — следов от ударов, которые мейстер лишь смазал мазью, не став перевязывать. Одна его рука — тяжёлая, тёплая — покоилась на теле Лейны, прикрывая её, словно защищая от невидимого врага даже сейчас, во сне. Широкая ладонь лежала чуть ниже её лопаток, почти на талии, и в этом собственническом, инстинктивном жесте читалось яснее всяких слов: моё. Его дыхание было глубоким и ровным, а на лице, обычно таком суровом, застыло выражение абсолютного, непривычного для него покоя. Лейна же лежала полубоком, прижавшись к нему всем телом, словно ища убежища. Её голова уютно устроилась где-то в районе его рёбер, уткнувшись лицом в тёплый бок, и от этого поза казалась особенно беззащитной и доверчивой. Спутанные русые волосы разметались по его животу и постели. Одна её нога была по-хозяйски закинута на его здоровую ногу, будто она и во сне боялась, что он исчезнет. Никакая ткань не разделяла их — только тепло кожи, только биение двух сердец, только ожерелье из валирийской стали, единственное, что осталось на её теле после прошедшей ночи. Тёмный металл с волновым узором тускло мерцал в ямочке между ключицами, храня тепло их обоих. Идиллию нарушила назойливая птица. Неизвестно откуда взявшаяся, она уселась прямо на каменные перила балкона и начала оглушительно чирикать, с деловитым видом стуча клювом о камень, то ли добывала мошку, то ли просто приветствовала новый день. Ресницы Лейны дрогнули. Глаза неохотно, с трудом открылись, всё ещё затуманенные сном. Первое, что она ощутила, тепло. Живое, родное тепло, исходящее от тела, к которому она прижималась. Она приподняла голову, и её взгляд сразу упал на Мейкара. На её губах сама собой появилась нежная, трепетная улыбка. Он спал. Действительно спал — расслабленно и глубоко, без той вечной складки между бровей, что преследовала его даже во сне. Сейчас, в мягком утреннем свете, его лицо казалось почти юным. Лейна замерла на мгновение, боясь дышать, и спугнуть этот редкий, драгоценный покой. Будить его решительно не хотелось. Он заслужил этот отдых больше, чем кто-либо. Стараясь двигаться плавно, словно в воде, она осторожно, почти невесомо, взяла его тяжёлую ладонь, всё ещё лежавшую на её теле, и медленно убрала её в сторону, на прохладную простыню. Принц не пошевелился. Его дыхание осталось ровным и глубоким. Лейна выдохнула и, убедившись, что он даже не дрогнул, принялась осторожно перелезать через него, чтобы дотянуться до сорочки, белым облаком лежавшей на полу. Она накинула тонкую ткань на плечи и уже собиралась бесшумно встать, как её запястье накрыла сильная, горячая ладонь. Хватка была мягкой, но уверенной — не дающей уйти. Лейна обернулась. Мейкар смотрел на неё сонными, но уже цепкими глазами, всё ещё затуманенными дремой. — Доброе утро, — произнёс он тихо, и голос его был хриплым, низким, было ясно, что в горле у него пересохло. Девушка не смогла удержаться. Она наклонилась и мягко, почти невесомо поцеловала его в губы. Быстро, легко — утренний, ничего не требующий поцелуй. Но Мейкар, словно разбуженный этим прикосновением, уже потянулся за ней, сокращая расстояние. — Уже день, Мейкар, — прошептала она, отстраняясь. — Солнце взошло давно. Но ему было плевать. Для него мир измерялся не солнцем, а моментом пробуждения. Если они только проснулись — значит, утро. Он снова потянул её на себя, пытаясь вернуть в тёплое, смятое гнездо постели. Лейна поддалась его хватке — легко, без сопротивления, словно её тело только и ждало этого приглашения. Он навис над ней, опираясь на руки, и его взгляд — тёмный, пристальный, ещё хранящий остатки сна — медленно, изучающе заскользил по ней. Вчера, в тусклом свете свечей, он видел её. Видел её тело, её лицо, её глаза, полные сначала смущения, а потом — желания. Но сейчас, в мягком, рассеянном свете утра, она была совсем другой. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, золотили её кожу, делали её почти светящейся, а распущенные волосы, разметавшиеся по подушке, отливали тёплой медью. На её плечах и ключицах ещё виднелись едва заметные следы его ночных поцелуев — бледнеющие метки, которые он оставил, сам того не помня. И в этом утреннем свете она казалась ему не просто красивой. Она казалась нереальной. От такого взгляда — тяжёлого, полного неприкрытого мужского восхищения и собственнической нежности — Лейна смутилась. Она ещё не до конца могла поверить в случившееся. Во всё, что произошло между ними за эту ночь. В то, что этот суровый, опасный мужчина, наводивший ужас на врагов, сейчас смотрит на неё так, словно она — величайшее сокровище, которое он когда-либо держал в руках. Жар прилил к её щекам, и она инстинктивно, буквально на секунду, отвернула голову вбок, пряча от него свой румянец, свою уязвимость. Но ладонь Мейкара — тёплая, широкая, уверенная, мягко и в то же время настойчиво коснулась её подбородка и вернула её взгляд к нему. Его большой палец скользнул по её скуле, очерчивая линию, а затем замер, придерживая её лицо так, чтобы она не могла отвернуться. — Не прячься, — прошептал он. — Не от меня. Мейкар не приказывал, он просил. Или даже умолял её смотреть на него. Больше ничего не нужно было. На короткое мгновение Мейкар завис, заслонив собой весь мир — и солнечный свет, льющийся сквозь шторы, и стены покоев, и само небо за окном. Она видела только его: разметавшиеся волосы, потемневшие от желания глаза, белую полосу бинта на плече. Он смотрел на неё и видел всё, как приоткрылись её губы, как вздымается грудь под тонкой тканью сорочки, как дыхание становится нервным, прерывистым. А затем одним плавным, выверенным движением он вжал её в матрас, позволяя почувствовать весь свой вес, всё своё желание. Твёрдая грудь прижалась к её груди, бёдра вдавились в её бёдра — между ними не осталось и миллиметра пространства. Она ощутила жар его кожи, биение его сердца, частое, сильное, отдающееся прямо в её рёбра. Его губы обрушились на неё жадным, голодным поцелуем — так целуют не ту, с кем провели ночь, а ту, по кому тосковали целую вечность. И Лейна, зажмурившись, ответила ему, чувствуя, как внутри что-то отпускает, туго скрученный узел тревоги, страха, одиночества, который она носила в себе месяцами. Из груди девушки сразу вырвался тихий, приглушённый стон, невольный, искренний, полный пробуждающегося желания. Её ладони, сначала замершие в нерешительности у него на плечах, медленно, неуверенно заскользили вниз по его спине. Пальцы ощутили тепло кожи, рельеф мышц под ней, и она, осмелев, провела ногтями вдоль его позвоночника — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы он вздрогнул от этого прикосновения. И тогда его ладонь — тяжёлая, горячая — скользнула вниз по её боку, от рёбер к бедру, сжимая, притягивая её к себе ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Он отвечал на её робкую смелость своей — уверенной, собственнической, не дающей усомниться в том, насколько она желанна. И именно в этот момент, когда его губы уже скользнули с её губ на шею, а пальцы сильнее сжали бедро, Лейна почувствовала это. Сначала — лишь смутное, отдающее холодком беспокойство где-то на границе сознания. А потом — отчётливо. Тёплая, липкая влага коснулась её кожи там, где его бедро прижималось к её ноге. Лейна не сразу поняла, что это. Мысль была смазанной, далёкой, заглушённой биением сердца в ушах. Но ощущение стало настойчивее. Она замерла. Её тело, только что плавившееся под его прикосновениями, напряглось. Мейкар, почувствовав перемену, оторвался от неё и поднял голову. — Что?.. — выдохнул он хрипло, ещё не понимая. Но Лейна уже не слышала его. Её взгляд метнулся вниз, и первая мысль — ледяная, обжигающая — пронзила её. Это её кровь. Сердце рухнуло куда-то в живот, а в висках застучало так громко, что заглушило всё вокруг. Она судорожно провела ладонью по простыне — но нет, её тело было чистым. Тогда откуда? Алое пятно расползалось не под ней, а под ним. Его бедро. Его нога. Повязка — та самая, которую мейстер наложил прошлой ночью, сразу после турнира, — набухла и потемнела от свежей крови. Лейна замерла, не в силах отвести взгляд. Должно быть, швы начали расходиться ещё ночью — когда он двигался в ней, забыв обо всём: о боли, о ранах, о предписаниях мейстера. Он просто хотел её. А теперь, от нового напряжения, от его собственной несдержанности, рана вскрылась окончательно. — Мейкар... — прошептала она, и в её голосе смешались страх, нежность и упрёк. Он снова попытался вернуть её к себе — наклонился к шее, даря тёплые, настойчивые поцелуи, скользнул губами по плечу, укрытому тонкой тканью сорочки, словно пытаясь отвлечь, убедить, уговорить. Но в ответ лишь получил два коротких, решительных толчка в грудь. Лейна буквально выскользнула из-под него. Одним гибким, почти змеиным движением она соскользнула с кровати, и её босые ноги бесшумно ступили на прохладный каменный пол. Сорочка мягким облаком скользнула следом, прикрывая бёдра. — Нужно осмотреть твои раны, — произнесла она тоном, не терпящим возражений, но в нём слышалась скорее забота, чем строгость. Она быстро подошла к столу. Там, среди вороха забытых вещей, лежала тонкая шёлковая лента. Лейна подхватила её и ловкими, привычными, годами отточенными движениями собрала распущенные волосы в низкий, тугой хвост, открывая шею. Мейкар перевернулся на спину и тяжело, всем весом откинулся на спинку кровати. Его взгляд — всё ещё затуманенный желанием, но уже с примесью знакомого упрямства, неотрывно следил за каждым её движением. — В пекло раны, — произнёс он, и голос его, несмотря на хрипоту, прозвучал сварливо. — Вернись в кровать. Он похлопал широкой ладонью по пустому месту рядом с собой — по смятым, ещё хранящим тепло её тела простыням. Жест получился почти умоляющим. Но Лейна лишь бросила на него короткий, непреклонный взгляд и проигнорировала просьбу. Вместо этого она опустилась на край кровати, и матрас едва заметно прогнулся под тяжестью её тела. Она двигалась осторожно, стараясь не потревожить его раны, но её пальцы уже потянулись к повязке на плече — уверенно, привычно, словно она занималась этим всю жизнь. С плечом, к счастью, всё было не так плохо. Чистая льняная ткань не пропиталась кровью, края раны не воспалились, и кожа вокруг была спокойной, без предательского жара. Мазь, оставленная мейстером, сделала своё дело — густая, пахнущая травами, она уже начала затягивать края. Лейна осторожно коснулась повязки кончиками пальцев, проверяя, не проступает ли где сукровица. Удовлетворённо кивнув, девушка перевела взгляд ниже. Но стоило её пальцам потянуться к повязке на бедре, как Мейкар вдруг натянул край простыни выше, прикрывая ногу. Движение вышло быстрым, почти незаметным — но Лейна уловила его. И насторожилась. — Мейкар, — произнесла она медленно, и в голосе её прозвучал тот самый тон, которого он уже научился опасаться. Он ничего не ответил. Только отвёл глаза — слишком поспешно для человека, которому нечего скрывать. Лейна, не сводя с него взгляда, решительно отодвинула простыню. То, что предстало перед ней, заставило её замереть. Повязка на бедре пропиталась алой, свежей кровью. Лён потемнел, набух, и по краям уже проступали тёмные, влажные пятна. Она быстро подняла взгляд, встречаясь с ним глазами, и в её взгляде читался немой укор, смешанный с тревогой. Он знал. Он всё это время знал — и молча прикрывался простынёй, надеясь, что она не заметит. Мейкар только вздохнул, устало опуская голову на подушку. Он всё понял без слов. По тому, как изменилось её лицо — от спокойной сосредоточенности к бледной, напряжённой тревоге. По тому, как дрогнули её пальцы, замершие над пропитанной кровью тканью. Лейна принялась за работу. Её пальцы, до этого мгновения такие ласковые и нетерпеливые, теперь двигались предельно осторожно и сосредоточенно, снимая слой за слоем пропитанный кровью лён. Она надеялась, что это всего лишь проступившая сквозь швы сукровица — не страшно, поправимо. Но когда последний виток бинта был снят и мокрая ткань с тихим, влажным звуком упала на постель, её надежды рухнули. Шов на ноге разошёлся. Края раны воспалились, покраснели, и свежая кровь снова сочилась из-под разошедшихся стежков — медленно, но неумолимо. Лейна замерла, глядя на это, и в груди у неё что-то оборвалось. Она была права. Всё это время она была права, а он — лежал, прикрывался простынёй и молчал. Её взгляд — тот самый, что всего пару минут назад светился утренней нежностью, — моментально стал мрачным, почти колючим. Она смотрела на рану так, словно та была живым укором. Мейкар тяжело выдохнул. Он знал этот взгляд. Её молчаливое самобичевание было хуже любых упрёков — оно било не по нему, а по ней самой, и этого он вынести не мог. Он протянул руку и кончиками пальцев осторожно, но настойчиво приподнял её подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Даже не смей, — произнёс он, и голос его, хоть и тихий, прозвучал с неожиданной твёрдостью. В нём не было ни раздражения, ни злости — только желание развеять её страхи. — Не смей сожалеть. Лейна поджала губы, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями, но от его слов легче не стало — лишь заныло где-то глубоко в груди. Мейкар подался вперёд и, сократив разделявшее их расстояние, нежно поцеловал её в губы. Поцелуй был мягким, успокаивающим — без утренней страсти, но полный глубокой, исцеляющей нежности. Он задержался в этом поцелуе чуть дольше, чем собирался, словно пытаясь передать ей через это прикосновение всё, что не умел выразить словами. Оторвавшись от неё, он заглянул в её всё ещё встревоженные глаза и спокойно произнёс. — Лейна, посмотри на меня, — тихо сказал Мейкар, и его голос прозвучал с той самой непреклонной уверенностью, которая всегда действовала на неё безотказно. — Это не первая моя рана, которая вскрылась. Иногда им свойственно начинать кровоточить снова. Не стоит переживать. Сказано было так просто, словно речь шла о порвавшейся нитке на плаще, а не о ране, которая кровоточила. Лейна закатила глаза. Его попытки её успокоить, сделать вид, что всё в порядке, не особо действовали. Слишком свеж был в памяти вчерашний день, слишком сильно она боялась за него, чтобы так просто отмахнуться. Он наклонился к ней и попытался поцеловать в шею — мягко, успокаивающе. Он знал, что это место всегда отзывалось на его прикосновения, и надеялся отвлечь её, заставить забыть о тревоге хотя бы на мгновение. Однако Лейна отстранилась. Не резко, но достаточно, чтобы он понял: сейчас это не сработает. — Не пытайся меня отвлечь, — тихо сказала она, и в её голосе не было гнева. Только страх, который она не могла спрятать за заботой. Она поднялась с кровати, подошла к двери и приоткрыла тяжёлую створку. Высунувшись в коридор, она что-то негромко сказала гвардейцу, застывшему на посту. Тот коротко кивнул и тут же удалился — шаги его гулко затихли в глубине коридора. Лейна закрыла дверь, на мгновение прижалась лбом к прохладному дереву, собираясь с мыслями, а затем обернулась. — Я попросила позвать мейстера, — произнесла она, и голос её прозвучал расстроенно, но решительно. — Пусть посмотрит твою ногу и зашьёт её как следует. Мейкар усмехнулся — без злости, скорее обречённо, но спорить не стал. Спорить с северянами вообще было бесполезно. С этой — особенно. Лейна тем временем накинула поверх тонкой сорочки мягкий халат, потуже затянула пояс и опустилась на кровать рядом с ним. Ожидать долго не пришлось. Мейстер, казалось, дежурил где-то за углом — либо предвидел, что его услуги скоро вновь понадобятся этому беспокойному принцу. Стоило старику переступить порог, как его взгляд, острый и всё подмечающий, тут же упал на Мейкара. И в этом взгляде читался немой, но весьма красноречивый укор. Лейна, чтобы не мешаться под ногами, быстро обошла кровать и встала, с другой стороны, готовая помочь или просто быть рядом. — Снова вы, мой принц? — произнёс старик, и в его голосе промелькнула тёплая, почти отеческая ворчливость. Он подошёл ближе, и Мейкар, скривившись скорее от недовольства всей этой ситуацией, чем от боли, неохотно откинул простынь, открывая взору разошедшийся шов на бедре и пропитанные кровью бинты, брошенные тут же. Мейстер обеспокоенно бросил взгляд на принца. — Вы хранили покой, как я велел? — спросил он, и его голос прозвучал с той особой, старческой ворчливостью, за которой скрывалась искренняя забота. Ответом ему была тишина. Но красноречивее любых слов были улики, разбросанные по комнате. Смятые, пропитанные кровью простыни — его и её. Брошенное на полу чёрно-бордовое платье — то самое, в котором она вчера была на турнире. Всё это складывалось в картину, не требующую дальнейших объяснений. Лейна, поймав взгляд мейстера, скользнувший по платью, смущённо опустила голову, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Безусловно, — произнёс Мейкар, даже не моргнув глазом. Его голос звучал ровно и уверенно. Старик покачал головой. Он, конечно, всё понял. Но спорить с принцем Таргариеном, пусть даже и раненым, было делом заведомо проигрышным и неблагодарным. Оставалось лишь вздохнуть и вновь приниматься за работу. Мейстер действовал быстро и умело. Он осторожно, но тщательно промыл рану, наложил несколько аккуратных, крошечных стежков, от которых Мейкар лишь едва заметно поморщился, и густо смазал всё заживляющей мазью. Сверху легла свежая, чистая льняная повязка. Закончив, старик выпрямился и, повернувшись к Лейне, произнёс наставительным тоном, в котором слышалась не только забота мейстера, но и усталость от непослушных подопечных. — Принцесса, ему нужен покой. Хотя бы день. Никаких резких движений и… нагрузок. Иначе рана откроется снова, и тогда заживление затянется на недели. Она понимающе кивнула, принимая из рук старика новую баночку с густой, пахнущей травами мазью — ту самую, которой теперь нужно было обрабатывать рану. Пальцы на мгновение задержались на прохладном стекле, ощущая его тяжесть. — Благодарю вас, мейстер, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я прослежу. Старик, удовлетворившись её ответом, бросил последний, полный скепсиса взгляд на Мейкара — взгляд, который яснее слов говорил: "Я сделал всё, что мог, но ты, принц, безнадёжен", — и, покачав головой, молча удалился, тихо притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине покоев особенно отчётливо. Лейна облегчённо вздохнула и повернулась к нему. Он смотрел на неё ,пристально, не моргая, слегка прищурившись. В этом взгляде читалось всё: и недовольство тем, что она подняла тревогу из-за какой-то раны, и желание, которое никуда не ушло, и странная, почти мальчишеская обида на то, что их утро оказалось испорчено. Его ладонь снова похлопала по смятым простыням рядом с ним — настойчиво, требовательно. Зовя её вернуться. В этом жесте не было ни капли сомнения: он ждал, что она подчинится. Но Лейна лишь бросила на него короткий, непреклонный взгляд и отвернулась. Её пальцы уже потянулись к завязкам халата — не для него, а просто потому, что в покоях становилось душно. Ткань с тихим шелестом соскользнула с плеч и опустилась на пол, оставляя её в одной тонкой сорочке. А потом она услышала этот звук. Как кровать издала тихий, протяжный скрип — звук, который мог означать только одно. Мейкар встал. Несмотря на приказ мейстера. Несмотря на свежие швы. Она обернулась и встретилась с ним взглядом. Он стоял, возвышаясь над ней, и смотрел сверху вниз, чуть склонив голову. На его лице не было ни тени боли — только решимость и только желание. Утренний свет мягко очерчивал его широкие плечи, белую полосу повязки на груди, разметавшиеся волосы, в которых она ещё недавно запускала пальцы. Ниже пояса он успел небрежно обмотать бёдра смятой простынёй — ткань держалась низко, едва прикрывая то, что скрывать уже не имело смысла. — Я сказал…вернись в кровать. — Его низкий, хрипловатый голос разрезал тишину покоев. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и его тёплая, тяжёлая ладонь легла на её талию. Пальцы чуть сжались, притягивая ближе — не грубо, но властно, не давая отстраниться. Лейна упёрлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами жар кожи и шероховатую ткань повязки. Она не оттолкнула его — лишь удержала на расстоянии, не позволяя сократить его ещё больше. — Покой, мой принц, — сорвалось с её губ. Она подняла на него глаза, и в них читалась та самая смесь нежности и упрямства, которую он так хорошо знал. — Я не для того молила своих богов, чтобы они уберегли тебя на ристалище, чтобы теперь самой стать виновницей твоей смерти. Мейкар поднял голову. Из его груди вырвался тяжёлый, прерывистый вздох. Лицо на мгновение застыло — напряжённое, резкое, словно высеченное из камня. Желваки заходили на скулах. Внутри у него всё бушевало. Он спорил с самим собой — молча, не проронив ни слова, но Лейна это почувствовала. По тому, как дрогнули его пальцы на её талии. По тому, как участилось его дыхание — рваное, тяжёлое, словно он только что пробежал целую лигу. Затем он снова опустил голову, и его лоб почти коснулся её лба. Она ощутила жар его кожи, влажные пряди волос, упавшие ей на висок. Он подался вперёд — медленно, но неумолимо, и даже её ладони, упиравшиеся в его грудь, не помогли. Он был настойчив. Он всегда был настойчив. — Я терпел много дней и ночей, — выдохнул он в её волосы, и голос его прозвучал низко. — Смогу перетерпеть и ещё. Он опустил голову ниже и шумно, с нарочитым, влажным звуком поцеловал её в шею — открыто, жадно, надеясь, что она передумает и сжалится над ним. Губы обожгли нежную кожу, и по телу Лейны пробежала предательская дрожь. Но в ответ он не получил ничего, кроме тихого, почти неслышного вздоха. Тогда Мейкар, то ли от досады, то ли от нерастраченной нежности, слегка прикусил кожу на её шее, ровно настолько, чтобы она ахнула от неожиданности, — и тут же отстранился. Резко. Почти обиженно. Он вернулся в кровать. Опустился на смятые простыни, откинулся на подушку и устало прикрыл глаза, но уже через мгновение снова открыл их и посмотрел на неё. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды — только усталое, чуть насмешливое ожидание. Он ждал. И она это знала. — Прояви хоть каплю милосердия, — вырвалось из его губ. Это не было приказом. Скорее просьбой, замаскированной под ворчание. Его ладонь снова легла на пустое место рядом, но на этот раз жест вышел не требовательным, а каким-то обречённым. Словно он уже смирился с тем, что она не придёт. Но Лейна пришла. Ноги сами подвели её к кровати — босые, бесшумные, словно она всё ещё боялась нарушить хрупкий покой этих покоев. Мейкар бережно, без единого слова, раскрыл одеяло, приглашая её в тепло. Она скользнула под него и, поколебавшись лишь секунду, одну короткую, мучительную секунду, — прижалась к его здоровому боку. Осторожно, стараясь не задеть повязки, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. Чтобы слышать биение его сердца. Мейкар опустил одеяло, укрывая их обоих, и его рука привычным, собственническим жестом легла на её талию. Пальцы чуть сжались, не властно, а скорее утверждающе. — Вот так-то лучше, — пробормотал он, уткнувшись носом в её волосы. Голос его прозвучал глухо, но довольно. И в этой короткой фразе, в этом простом, почти будничном ворчании было больше счастья, чем он когда-либо позволял себе показать.

***

День прошёл в полусне. Мейкар то просыпался, то снова проваливался в тяжёлую, целительную дрёму — сказывалась усталость последних дней, напряжение турнира, которое наконец отпустило. Лейна несколько раз меняла повязку на бедре, каждый раз с облегчением отмечая, что кровь больше не сочится, а края раны остаются чистыми. Один раз он проснулся от её прикосновений, поймал её за запястье и что-то пробормотал, невнятное, сонное, но тут же снова провалился в сон. А Лейна, убедившись, что с ним всё в порядке, сама задремала в кресле у камина, сама того не заметив. А когда солнце начало клониться к закату и тени в покоях стали длиннее, Лейна проснулась первой. Мейкар всё ещё спал, глубоко и спокойно, и она, стараясь не шуметь, выскользнула на балкон. Вечер опустился на замок незаметно. Дневной шум стих, уступив место тихой, убаюкивающей тишине... Лейна сидела на полу каменного балкона, скрестив ноги и аккуратно подстелив под себя плащ Мейкара. Вокруг неё, точно маленькие стражи, горели свечи. Их неровное, дрожащее пламя отбрасывало на каменные стены длинные, танцующие тени. Двор уже окутало тёмное небо — глубокое, бархатисто-синее, бездонное. На нём проступила луна, бледная, только начавшая набирать силу после солнца. Её серебристый свет мягко ложился на зубчатые стены замка, на крыши башен, на пустой тренировочный плац, где ещё вчера кипела битва. Рядом с луной, робко помаргивая, проступили несколько первых звёзд. Лейна не решалась покинуть покои. Каждый раз, когда она думала о том, чтобы выйти, внутри что-то сжималось, почти детский страх, над которым разум был не властен. Ей казалось, что стоит переступить порог, как чары развеются, и она проснётся. Снова окажется в том кошмаре, из которого только начала выбираться. Мейкар спал за её спиной, живой, тёплый, настоящий, — и она то и дело оборачивалась, чтобы убедиться в этом. Мейкар всё ещё здесь. Всё ещё дышит. Его дыхание было ровным, глубоким, спокойным. Чтобы занять мысли хоть чем-то, кроме тревоги, Лейна не придумала ничего лучше, чем рисование. Она не стала тревожить слуг, боялась, что их шум или случайно хлопнувшая дверь побеспокоят его сон. Поэтому тихо, почти крадучись, подошла к камину, опустилась на колени и вытащила из ещё тёплой золы небольшой уголёк. Он был неровным, но достаточно твёрдым, чтобы оставлять след на бумаге. Для рисунка сгодится. Она вернулась на балкон, поджала под себя ноги, положила на колени шероховатый лист пергамента — и замерла. Ей не нужны были краски, чтобы передать красоту. Достаточно было всего двух вещей. Чёрного угля. И света свечей. Лейна сама не заметила, как начала тихо что-то напевать, простую, незамысловатую мелодию без слов, похожую на колыбельную. Она полностью погрузилась в себя, в ритм движений, в шорох угля по пергаменту. Лёгкий ветерок, влетавший сквозь открытый балкон, едва заметно колыхал её распущенные волосы, и она невольно улыбнулась этому прикосновению. Ей не было холодно, наоборот, свежий, прохладный воздух словно одарил её тем же спокойствием, что и рисунок. Она всё ещё тяжело привыкала к погоде Юга. В Летнем замке было чуть легче — там, среди знакомых стен и рядом с лесом, жара не казалась такой удушающей. Но здесь, в столице, всё ощущалось иначе. То ли от постоянной тревоги, то ли от большого скопления людей, воздух словно сгущался, становился плотнее. Звук льющейся воды вывел её из забытья. Она быстро обернулась на источник шума и увидела Мейкара. Он стоял возле стола, у небольшого кувшина, и неторопливо наливал воду в кубок, простой, без украшений, из тёмной глины. Движения его были медленными, чуть сонными, но уверенными. Он уже успел одеться — по крайней мере, частично. Свободные льняные штаны низко сидели на бёдрах, а поверх была наброшена лёгкая рубашка. Завязки у ворота оставались распущенными, открывая грудь. Он ещё не до конца проснулся. Волосы были растрёпаны после сна — пряди падали на лоб, и он то и дело откидывал их назад небрежным, машинальным жестом. И всё же глаза, обращённые к ней, уже были цепкими. — Где краски? — произнёс он тихо, и голос его, ещё хриплый после сна, прозвучал почти интимно в этой вечерней тишине. Лейна мягко улыбнулась, не отрываясь от бумаги. Уголёк в её пальцах скользил по пергаменту, оставляя за собой тонкую, почти невесомую линию. Она рисовала что-то, чего он пока не мог разглядеть, — но её движения были уверенными, плавными, почти медитативными. — В моих покоях, — ответила она, не поднимая глаз. — Не стала просить слуг принести. Боялась потревожить твой сон. Мейкар качнул головой — не то с укором, не то с нежностью, и сделал несколько шагов к ней. Принц опустился на пол балкона, тяжело, всем весом, чуть поморщившись, когда бедро отозвалось тупой, ноющей болью. Затем протянул руки и осторожно, почти благоговейно взял её босые ноги, укладывая их себе на колени. Движение вышло простым, естественным, словно он делал так сотни раз, и одновременно неожиданно нежным. Лейна прикусила губу от неожиданности, но не стала отдёргивать ноги. Наоборот ,чуть расслабилась, позволяя ему. Только пальцы, державшие уголёк, дрогнули на мгновение, а затем снова обрели уверенность. Он начал поглаживать её ступни — мягко, почти невесомо. Его большие пальцы скользили по подъёму, по косточкам, по нежной коже у лодыжек. В этом жесте не было ни страсти, ни требования, только забота. Иногда он замирал, просто держа её ноги в своих ладонях, согревая их теплом, и тогда тишина между ними становилась почти осязаемой. Лейна на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как тепло его рук разливается по всему телу, от кончиков пальцев до самой макушки. Это было странное, непривычное ощущение, не страсть, не желание, а что-то более глубокое, более тихое. Покой. Они оба заслужили этот покой. — Я проголодался, — произнёс он , откидываясь спиной на холодную каменную стену балкона. Его глаза, всё ещё затуманенные остатками сна, обратились к звёздному небу. Лейна бросила быстрый взгляд на дверь покоев. — Должны уже скоро принести, — ответила она. — Я попросила. Мейкар одобрительно кивнул, не переставая поглаживать её ноги. Его ладони двигались размеренно, успокаивающе, и в этом ритме было что-то гипнотическое. Он смотрел на неё, на то, как она рисует, как хмурит брови, сосредотачиваясь на какой-то детали, как покусывает губу, когда линия выходит не совсем такой, как ей хотелось. — Я бы всё отдал, — произнёс он неожиданно, и голос его прозвучал глухо, задумчиво, — лишь бы этот день не заканчивался. Лейна замерла. Уголёк в её пальцах дрогнул и остановился. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом — долгим и глубоким. — Вы стали слишком сентиментальным, мой принц. — Она усмехнулась, но глаза её оставались тёплыми. — Мне это нравится. Мейкар ничего не ответил — слова были не нужны. Вместо этого он медленно, почти ритуально взял её ногу обеими ладонями и приподнял. Лейна замерла, затаив дыхание. Он наклонился, и его губы коснулись её голени — легко, почти невесомо. Затем ещё один поцелуй, чуть выше. И ещё один. Он прокладывал дорожку от щиколотки к колену, и каждое прикосновение было медленным, обдуманным, исполненным той самой нежности, которую он редко позволял себе показывать. Его губы едва касались кожи, но от этих прикосновений по телу Лейны разливалось тепло, густое, тягучее, заставляющее сердце биться чаще. У самого колена он остановился, задержавшись губами чуть дольше, и поднял на неё глаза. — Сентиментальный, говоришь? — произнёс он хрипло, и в его голосе послышалась та самая, знакомая ей смесь вызова и нежности. Лейна не нашлась с ответом. Только пальцы, сжимавшие уголёк, дрогнули, и тонкая чёрная линия на пергаменте прервалась. Тихий стук в дверь отвлёк их. Мейкар неохотно, почти с досадой опустил ноги Лейны со своих колен и, поднявшись одним плавным, уверенным движением, направился к двери. Широкий шаг, прямая спина, властный кивок — ни следа вчерашних ран, ни тени боли. Словно и не было ни турнира, ни разошедшихся швов. В нём снова был тот Мейкар, которого она знала, несокрушимый, упрямый, не признающий слабости. Слуги быстро пронесли несколько тарелок с блюдами и кувшин вина. Горячий хлеб, запечённое мясо с травами, сыр, фрукты — простой, но сытный ужин, достойный принца. Он коротким, повелительным жестом указал им на выход, и они исчезли так же бесшумно, как и появились — лишь дверь тихо закрылась, отсекая звуки коридора. Они снова остались одни. Лейна уже собиралась встать, чтобы перейти внутрь покоев, как голос Мейкара откуда-то из глубины комнаты остановил её. — Сиди, — произнёс он. Она вытянула шею, пытаясь понять, в чём дело, — и увидела, как он выходит из полумрака, неся перед собой стол. Маленький, но явно тяжёлый — на вид из тёмного железа, с узорными ножками и столешницей, способной выдержать не один пир. Мышцы на его руках напряглись под тканью рубашки, но он не показывал ни малейшего усилия. Он весил, должно быть, не меньше её самой, но Мейкар держал его уверенно, даже не сбив дыхания. Лейна вскочила, уже готовая начать нотации — "У тебя швы! Тебе нельзя поднимать тяжести! Мейстер велел покой!", — но быстрый, острый взгляд Мейкара, брошенный в её сторону, заставил её замереть на полуслове. — Сядь, — повторил он. Не грубо. Но тоном, не терпящим возражений. Она опустилась обратно на пол, скрестив руки на груди и демонстративно покачивая головой, пока он водружал стол на балкон. Железные ножки глухо стукнули о камень. Затем он так же молча, один за другим, перенёс все тарелки с блюдами — мясо, источавшее пряный аромат, хлеб с хрустящей корочкой, ломти сыра на деревянной доске, и кувшин с вином, тёмно-рубиновым, почти чёрным в свете свечей. Лейна демонстративно закатила глаза, но в этом жесте было больше тепла, чем осуждения. — Ты невозможен, — произнесла она, и губы её дрогнули в улыбке. — Ты ведь желала покоя? — Он обвёл рукой балкон, стол, звёздное небо над ними. — Вот покой. Наслаждайся. Лейна отложила пергамент рисунком вниз, и подсела ближе к столу. Мейкар наполнил оба кубка вином, сначала её, потом свой, — затем, не спрашивая, положил на её тарелку несколько ломтей мяса и лучший кусок хлеба. Закончив, он взглядом указал ей на еду: ешь. — Разве не я должна ухаживать за тобой? — произнесла Лейна, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — Нет, — коротко ответил Мейкар. Он сделал глоток вина и снова откинулся спиной к холодной каменной стене. Лейна отрезала небольшой кусочек мяса, истекающего соком и пряными травами, и насадила его на вилку. Но вместо того чтобы поднести к своим губам, она протянула руку к нему. Мейкар приподнял бровь, медленно, с лёгким удивлением, — но спорить не стал. Он приоткрыл рот, и Лейна осторожно, почти невесомо поднесла вилку. Его губы сомкнулись, и он стащил мясо с зубцов — медленно, не отрывая от неё взгляда. В этом простом жесте было что-то до странности интимное. — Вкусно? — спросила она, и голос её прозвучал мягче, чем она собиралась. Он одобрительно кивнул, прожёвывая, и потянулся за кубком. Мейкар снова взял её ноги, бережно, привычным уже движением укладывая их себе на колени. Одной рукой он ел, неторопливо, без жадности, а другой рассеянно, поглаживал её лодыжки. Его большой палец то скользил по косточке, то замирал, то снова начинал движение и в этом ритме было что-то успокаивающее, почти колыбельное. Лейна на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает её. Это было то, чего у них никогда не было. Не страсть, не желание, не обязанность. Просто близость. Молчаливая, спокойная, целительная. Та, что приходит только тогда, когда двое больше не прячутся друг от друга. Они разговаривали, больше, чем за все месяцы их брака. Свободно, легко, без недомолвок и стен. И в этих разговорах, в этих простых словах они узнавали друг друга. Не так, как узнают супруги после свадьбы — через обязанности, через постель, через вынужденную близость. А так, как узнают два человека, которые наконец решились снять доспехи. Может быть, впервые. Может быть, по-настоящему. Мейкар рассказывал про свой первый турнир, ему было четырнадцать, он был горяч и самоуверен, и Бейлор выбил его из седла на третьем заезде. Он до сих пор помнил, как ударился спиной о землю, как в ушах зазвенело, а старший брат уже стоял над ним и протягивал руку. С тех пор Мейкар больше не проигрывал ему — семь побед подряд. Он вспомнил, как однажды, ослеплённый яростью, ударил Бейлора булавой с такой силой, что шлем треснул. Гвардейцам пришлось оттаскивать их друг от друга — четверо взрослых мужчин еле справились с двумя разъярёнными принцами. Но теперь, спустя столько лет, Мейкар даже не помнил, из-за чего началась та ссора. Лейна тихо рассмеялась, и он поймал себя на том, что впервые слышит её смех — настоящий, лёгкий, не сдержанный тревогой или грустью. И от этого звука у него что-то дрогнуло внутри. Лейна рассказывала про свой Север. Про суровые, бескрайние леса, укрытые снегом так, что не видно было земли. Про легенды, которые отец рассказывал ей у камина долгими зимними вечерами, — о Первых Людях, о Детях Леса, о древних королях Зимы. Про свою первую охоту, ей было двенадцать, и она тайком стащила лук у одного из братьев. Про то, как однажды, во время учебной стрельбы, Берон случайно пустил стрелу в её сторону, и отец, быстрый, как молния, — заслонил её собой. Стрела вонзилась в дерево в нескольких сантиметрах от его плеча. Лейна рассказывала об этом с трепетом и грустью, и Мейкар слушал её так, как не слушал никого и никогда: внимательно, не перебивая, запоминая каждую деталь, каждую интонацию. Он вдруг осознал, что хочет увидеть Север. Увидеть её мир. Её снега. Её леса. Её дом. В её рассказах зияла одна пустота. Леди Алис. Ни разу...ни единого упоминания. Случайно или намеренно Лейна обходила эту тему, вырезала её из своих воспоминаний, как вырезают испорченный кусок ткани. Мейкар не мог понять, было ли это осознанным выбором или бессознательным избеганием, но не настаивал. Не сегодня. Сегодня он просто слушал. Мейкар узнавал её, ту, настоящую, которую раньше не видел за стенами, возведёнными между ними. И, кажется, она узнавала его тоже. Может быть, впервые в жизни. Небо уже стало светлее — глубокая синева сменилась бледной, предрассветной серостью, и первые робкие лучи ещё невидимого солнца тронули край горизонта. Звёзды блёкли одна за другой, растворяясь в наступающем утре. Их голоса стихли, и в наступившей тишине было что-то хрупкое, почти священное. Где-то вдалеке, во внутреннем дворе, одиноко запела первая птица, робко, неуверенно, словно пробуя голос. Мейкар бросил короткий взгляд на пергамент, всё ещё лежавший рисунком вниз у края стола. Тот самый, который она прижимала к себе, когда он подошёл. Тот самый, на который она потратила половину вечера, пока он спал. И Лейна уловила этот жест, быстрый, но достаточно красноречивый. Он хотел увидеть. — Позволишь? — произнёс он тихо, и его голос, всё ещё хранивший ночную хрипоту, прозвучал почти робко. Так, словно он просил не просто разрешения взглянуть на рисунок, а позволения увидеть что-то гораздо более личное. Лейна на мгновение подняла глаза к светлеющему небу, словно ища там ответа или собираясь с духом. Её пальцы нервно коснулись края пергамента. Она колебалась, не потому что не доверяла ему, а потому что этот простой кусок бумаги вдруг показался ей слишком откровенным. Слишком обнажающим. Но затем она решилась. Она осторожно, всё ещё прижимая пергамент к себе, протянула его Мейкару тыльной стороной вверх, не показывая рисунка. — Не судите строго, мой принц, — произнесла она, и в её голосе слышалась лёгкая, почти незаметная дрожь. — Я рисовала углём. Там... не всё получилось так, как я хотела. Мейкар усмехнулся, коротко, краешком губ, — но стоило ему перевернуть пергамент и взглянуть на рисунок, как усмешка исчезла. Словно её стёрли невидимой рукой. Его лицо изменилось. Он замер. Глаза медленно, изучающе скользили по линиям, по теням, по каждому штриху, и брови сошлись к переносице. Затем он перевёл взгляд на неё. Потом, снова на рисунок. И обратно. Несколько раз. Он словно сверял изображение с оригиналом, не в силах поверить. Лейна поджала губы, не понимая его реакции. Сердце забилось чаще, а пальцы непроизвольно сжали край плаща, на котором она сидела. Он молчал. Слишком долго молчал. В его глазах она видела что-то, чего не могла расшифровать. Удивление? Растерянность? Неужели ему не понравилось? — Это… — Мейкар нахмурился сильнее, и его голос прозвучал странно, почти растерянно. Он откашлялся, но голос всё равно дрогнул. — Это я. На рисунке был он — не тот суровый принц, которого знали все. Не тот, кто вчера крушил врага булавой на ристалище. Не тот, кто отдаёт приказы, не терпящие возражений. Другой. Расслабленный, спящий. Без вечной складки между бровей. Без тяжести на плечах. Линии были мягкими, почти ласковыми — так рисуют не предмет, а сокровище. Она рисовала его таким, каким он никогда себя не видел. Лейна кивнула, и, придвинувшись ближе, заглянула в рисунок. Их плечи почти соприкасались. — Ты не дал мне закончить, — произнесла она с ноткой досады, кивая на незавершённые линии у края пергамента. — Я хотела дорисовать тень вот здесь... и волосы... они у тебя во сне падают на лоб, а я не успела... Мейкар продолжал смотреть. Его большой палец завис над краем рисунка, не решаясь коснуться. В этом жесте было столько осторожности, словно он боялся испортить, стереть, сломать. — Я не такой красивый, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти хрипло. В нём не было ни кокетства, ни ложной скромности. Только искреннее, глубокое неверие. Он действительно не узнавал себя в этих линиях. Лейна смотрела на него, на то, как его пальцы всё ещё сжимали край пергамента, как в тёмных глазах, устремлённых на рисунок, боролись недоверие и что-то ещё, чему он боялся дать имя. И тогда она решилась. — Я вижу тебя таким, Мейкар, — тихо, почти шёпотом произнесла она. Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Ты никогда не был для меня монстром или чудовищем. — Она замолчала на мгновение, подбирая слова, и её пальцы нервно коснулись края сорочки. — В моей истории ты..., — она замялась, не зная, как закончить, а затем просто посмотрела на рисунок, на мягкие линии его спящего лица, на расслабленные плечи, на тень улыбки, застывшей в уголке губ. — Ты такой. Мейкар поднял глаза от пергамента и встретился с ней взглядом. Он не сказал ни слова. Его губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука. Он смотрел на неё так, словно слышал эти слова впервые в жизни. — Я обещала отцу, — тихо, почти шёпотом произнесла Лейна, и её голос дрогнул от нахлынувших воспоминаний. Она смотрела на рисунок — на мягкие, угольные линии его спящего лица, — но слышала голос отца: строгий, но полный любви. — Когда он спросил меня, согласна ли я на этот брак... я сказала ему, что выполню свой долг. Что выйду замуж и сделаю всё возможное, чтобы полюбить своего супруга. — Она замолчала и усмехнулась — грустно, почти горько. — Тогда я думала, что это будет самое трудное, что мне придётся сделать в жизни. Я не знала, что меня ждёт. Не знала, через что нам придётся пройти. — Знаешь, что самое странное? — прошептала она, и уголки её губ дрогнули в слабой, дрожащей улыбке. — Полюбить тебя оказалось совсем не трудно. Я думала, это будет борьба. Долг. Обязанность. А это оказалось... легко. Как дышать. Как смотреть на звёзды. — Она на мгновение опустила взгляд на рисунок, потом снова подняла глаза. Она замолчала и тихо, почти неслышно закончила: — Я люблю тебя. Не по долгу. Не по обещанию. А потому что ты...это ты. Мейкар выдохнул — коротко, прерывисто, словно удар пришёлся ему под дых. Он всё ещё держал пергамент, и его пальцы, до этого такие осторожные, сжались — но в последний момент он словно опомнился и ослабил хватку, боясь испортить её работу. Он смотрел на неё так, будто не мог поверить. Будто эти слова, эти простые, невозможные слова, которых он никогда не ждал, только что перевернули весь его мир. — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — выдохнул он наконец хрипло, уткнувшись лбом в её лоб. — Я же теперь никуда тебя не отпущу. Лейна робко приподнялась. Её ладони скользнули вверх, к его лицу, и пальцы коснулись скулы, покрытой короткой бородой, — легко, почти невесомо. Она почувствовала тепло его кожи, едва уловимую дрожь, пробежавшую под её прикосновением. Он подался вперёд инстинктивно, словно её ладонь была единственным, что удерживало его в этом мире. Она ощутила его горячее, прерывистое дыхание на своих губах — и поцеловала его. Мягко. Нежно. Без требований и без спешки. Её губы коснулись его — медленно, почти нерешительно, словно она всё ещё не верила, что имеет на это право. Мейкар ответил сразу. Его ладони легли на её талию, сжались, властно, но бережно, и одним слитным движением он поднял её с пола, не разрывая поцелуя. Она невольно обхватила его за плечи, чувствуя, как напряглись мышцы под её пальцами. Он держал её так, словно она ничего не весила, словно всё его тело, израненное и уставшее, только и ждало этого момента. Пергамент выскользнул из его пальцев и, никем не замеченный, тихо опустился на каменный пол балкона — туда, где ещё недавно горели свечи и звучали их голоса. Рисунок остался лежать лицом вверх, незаконченные линии, мягкие тени, человек, каким он никогда себя не видел. Но сейчас это было не важно. Он опустил её на простыни, не торопясь, давая ей время привыкнуть к его весу, когда он лёг рядом. Матрас прогнулся под ними, принимая их обоих, а холодная ткань постели быстро начала согреваться от тепла их тел. Их губы снова встретились, и поцелуй, начавшийся на балконе, продолжался здесь,медленный, глубокий, бесконечно нежный. Она запустила пальцы в его волосы, всё ещё спутанные после сна — серебристые пряди скользили между её пальцев, и она невольно улыбнулась в поцелуй, вспомнив, как совсем недавно рисовала эти самые волосы углём на пергаменте. Он гладил её спину поверх тонкой сорочки, очерчивая каждый позвонок, каждую линию, каждую тень, которую уже знал наизусть, но всё равно изучал заново, словно впервые. Они целовались долго. Время потеряло смысл. Иногда он отстранялся, нехотя, преодолевая себя, — чтобы заглянуть ей в глаза, словно проверяя, всё ли это правда, не сон ли, не видение, не жестокая насмешка богов. И каждый раз, встречая её взгляд, мягкий, тёплый, полный ответной любви, — он выдыхал с облегчением и снова возвращался к её губам. Иногда она сама притягивала его ближе, запуская пальцы глубже в его волосы, не желая отпускать ни на мгновение, словно боялась, что он исчезнет, растворится в предрассветных сумерках. В комнате было тихо, только их дыхание, неровное, сбивчивое — нарушало тишину, да где-то за окнами одинокая птица всё ещё выводила свою утреннюю песню. Он не позволял себе большего. Даже когда его ладонь скользнула ниже, к её бедру, даже когда его дыхание стало чаще, а мышцы напряглись от сдерживаемого желания — он остановился. Замер на грани, тяжело дыша. Уткнулся лицом в изгиб её шеи и шумно, прерывисто выдохнул так, словно этот выдох стоил ему неимоверных усилий. Она почувствовала, как его пальцы сжались на её талии, а потом медленно, нехотя разжались. Он помнил. Покой. Один день. Лейна ничего не сказала. Слова были не нужны. Только погладила его по затылку — легко, почти невесомо, кончиками пальцев, и прижалась губами к его виску, туда, где под кожей часто-часто билась жилка. Она чувствовала этот пульс, живой, горячий, настоящий, и он был для неё дороже всех слов. В этом жесте не было ни упрёка, ни сожаления. Они лежали, прижавшись друг к другу, и рассвет медленно заливал комнату мягким золотистым светом. Лучи скользили по каменным стенам, по смятым простыням, по их сплетённым телам. Где-то за окнами уже просыпался замок — слышались голоса слуг, стук копыт по брусчатке, далёкий звон колокола, но здесь, в этой постели, время всё ещё стояло на месте. Их дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее, словно сама тишина убаюкивала их. Она не знала, кто уснул первым. Помнила только, как его рука, тёплая, тяжёлая, надёжная, так и осталась лежать на её талии, словно он даже во сне боялся её потерять. Как его дыхание стало ровным и глубоким, размеренным, как прибой. Как его лицо, ещё недавно искажённое сдерживаемой страстью, разгладилось и стало удивительно спокойным, тем самым лицом, которое она рисовала на балконе, тем самым, которое она любила больше всего на свете. А потом...темнота. Без снов. Без кошмаров. Без боли. Просто покой. Просто они вдвоём. Просто тишина, которая была дороже любых слов.