En la tormenta de los mares

Беломор, воин Речного племени, впервые видит ее на противоположном берегу реки на закате, когда выходит поохотиться. Едва уловимые очертания фигуры, блеск белоснежной шерсти, по цвету напоминающей шипучую пену морских волн — и ничего более. Да и с такого расстояния большего не разглядеть — но образ незнакомки все равно врезается в память, оставаясь на сердце несмываемой печатью, и несколько дней Беломор не может выкинуть его из головы. Это первый раз, когда он видит Лагуну. * Умиротворение окутывает весь мир, как мыльный и эфемерный пузырь — закат неспешно догорает на западе, пылая огнем и рассыпаясь мерцающими — волшебными — искрами, и в неподвижном воздухе чувствуется терпкая взвесь запахов, от которой в легких приятно горчит, и даже время, кажется, замедляет свой ход: змеится неторопливой рекой, стынет, как мед, течет тягуче и долго, практически физически ощутимо. Вдалеке он замечает ее. Маленькую, невысокую и хрупкую, будто сплетенную из тонких стебельков травы — ее образ отпечатывается в сознании по-рассветному невесомыми дуновениями ветра, цветущей листвой и нежностью речных волн. Она переплывает реку так уверенно и грациозно, привычно, словно делала это миллион раз до этого, словно знает, как обращаться с водной стихией. Хотя, если она сама столь же текучая и гибкая, то, хм, почему бы и нет? Беломор застывает, словно пронзенный молнией. Громом. Он никогда за свои двенадцать лун не видел ни одной одиночки или бродяги, но почему-то не так представлял себе первую встречу с одной из них. Почему-то в воображении они представали жестокими и свирепыми, но никогда — такими... Тем временем, она выходит из воды, и полуденное солнце играет с белоснежной шерстью, путается сверкающими всполохами, заставляя если не сиять чистым звездным сиянием, то нечто подобным к нему точно. Мышцы забивает ртуть, мешая двигаться, фантомная проволока перетягивает удавкой горло, и сведенные лопатки скребут кожу: Беломор неосознанно распрямляется под ее любопытным и искренним взглядом. Из головы как-то выходят мысли о том, что «чужая кошка на территории Речного племени» и «Воинский Закон гласит защищать границы», а еще «я должен прогнать ее». Она же сокращает расстояние между ними плавной чередой шагов, в бархатной мягкости которых Беломор невольно путается взглядом; идет неспешно, улыбается светло, как второе солнце (и, о, он чувствует, как все внутри трепещет), и смотрит насквозь, пристально и цепко, но ненавязчиво — столь же легко, как утренняя дымка тумана. — Привет, amigo, — каждое слово будто бы сплетается со следующим в одну тягучую, неразрывную мелодию; каждое слово, кажется, омывают волны (а иначе отчего они звучат так бархатно-нежно, практически убаюкивающе?), — я слышала, что здесь, у реки, живет Речное племя, — она хмурится, сомневаясь, — Puedes decir, я не ошиблась? Смотреть в глаза ее — как вглядываться в витражное стекло, улавливая тончайшие отсветы и едва заметные тени, находя зеркальное отражение собственных эмоций, отголоски собственных переживаний, но не чужих. Не ее. Она улыбается, но улыбка эта не затрагивает глаз — голубых, но непроницаемых (море без дна, круговерть волн, безбрежное небо — на это можно смотреть вечно, думает Беломор). Нервы стягивает колючей проволокой, и Беломор чувствует себя напряженным, как туго натянутая струна. Он поводит плечами, стремясь избавиться от этого ощущения, и отмечает мимолетно, что она говорит с мягкостью, присущей рассветным облакам, и это так не вяжется с неизведанной темнотой, таящейся во взгляде. — Нет, — выталкивает он, дробит слова на слоги, звучит резко и рублено. В некоторой степени даже грубо, хотя Беломор и не хочет производить подобное первое впечатление: просто фразы застревают в глотке льдом, и мысли пляшут в хороводе, наподобие «не будет ли слишком странно, если я сейчас спрошу ее имя?» или «интересно, откуда она? никогда не слышал подобных интонаций в голосе», или «а одиночка ли она вообще?». Хотя шрамы, покрывающую ее шерсть незаметной вязью, все-таки убеждают в том, что нет, она не может быть домашней. Домашние приторно-мягкие, нежные и слабые. От них пахнет миндалем и странными перечно-терпкими ароматами, от которых в легких чертовски горчит и становится гадко, тошно. — Тогда не мог бы ты привести меня к своему предводителю, por favor? Я желаю вступить в ваше племя. О, и, — она лукаво подмигивает, — можешь звать меня Лагуной, amigo. От нее же пахнет расплавленным золотом солнечных лучей, кроваво-красными закатами и летними восходами, южной песнью ветров и чем-то чужеземным, необъяснимым. Она рассыпается в речах — как волны, как бусы; каждое слово, каждую гласную оплетает тьма, бархатная, ласковая, каждая фраза переливается жемчугом, тянется медом, сквозит звонкими переливами и лунной симфонией, слетает с губ серебристыми нотами, отдается эхом в ушах — мягко, зыбко, обволакивая целиком. Она говорит плавно и тягуче, оплетает паутиной интонаций, под бархатной мягкостью которых скрывается темное илистое дно, непроглядная океаническая бездна. — Рад знакомству, — улыбается Беломор, — д-да, конечно. Я могу это сделать, эм. Следуй за мной. Она напоминает речную зыбь и соленые брызги, гребни вспененных волн, и в движениях ее сквозит отточенное водой изящество и выкованная морскими волнами грация. Только приведя Лагуну к Омуту Звезд, он осознает, что сам так и не представился. О Звезды, как же глупо. * — Я не из ваших земель, думаю, ты заметил, — задумчиво рассказывает Лагуна, глядя на плещущуюся реку, этим утром отчего-то беспокойную, буйную. Точно подстать ее настроению. — Знаешь, какова свобода на вкус, amigo? Беломор качает головой, удивленный резкой сменой темы. — А я знаю. Свобода на вкус — соленые брызги от волн и восточный ветер. Я пришла с Места-Где-Тонет-Солнце, где вода никогда не кончается и льется за горизонт. Такая волшебная. Моим ориентиром в путешествиях был восточный ветер. Escucha la voz del viento del este — в наших краях все одиночки говорили. Прислушайся к голосу восточного ветра... Но однажды я поняла, что желаю чего-то более устойчивого, более... Постоянного. Лагуна поворачивается к нему — и растягивает губы в солнечной улыбке: — Так я нашла ваши племена, amigo. * Лагуна вливается в общество Речных воителей так легко, словно давно своя. Она многим нравится — есть в ней что-то странно завораживающее. Причудливая манера речи; благородство в каждом вдохе и выдохе; походка, легкая, как взмах птичьих крыльев, туманная; шаг, непредсказуемый, переменчивый, словно небесная ввысь; пронзительная открытость, честность; внутренний свет, тепло, быть может? И тем не менее она продолжает общаться с ним, постепенно разговаривая, проскальзывая под кожу, и скоро Беломор не может вспомнить, как проводил время без ее присутствия. Как привык к ней настолько, что уже помыслить не может о существовании без нее. *** — Hermano, погляди! Котята у Водопад такие очаровательные! — смеется Лагуна, бодая его в плечо и указывая кончиком хвоста в сторону цветных комочков, вывалившихся на главную поляну кубарем и взъерошенных, словно их лихо потрепало. Лагуна говорит, что думает. Она не прячет мысли, не скрывает чувства — и это в ней Беломор находит самым очаровательным, наиболее притягательным. — Дождевичку и Сверканье уже скоро исполнит шесть лун, а они резвятся так, будто только-только вышли из детской, — привычно ворчит он. — O Dios! Да ладно тебе, чего уж! — фыркает Лагуна. — Пусть резвятся, коли хочется, hermano. Стать серьезными они смогут когда угодно, а вот насладиться детством — нет. * Проходят луны, и время идет, течет вперед вечной рекой, отмеряя дни и недели, что складываются в года. Беломор так давно знает Лагуну, а она — его, и они столь тесно притерлись друг к другу, не уставая ни на мгновение от общества другого, что порой в голову ему приходит: «а не признаться ли?» Время идет, течет вперед неуловимой рекой — а нужного момента все не настает. Быть может, стоит подождать еще? * — Мне всегда хотелось увидеть неизвестные земли, лежащие далеко за территорией Речного племени. Но здесь находятся мои друзья, семья, с которыми я неразрывно связан. Не думаю, что смогу когда-нибудь их покинуть, — рассказывает Беломор в один из вечеров. У них складывается странная, но уютная традиция — выбираться под лучами заходящего солнца из лагеря, на побережье и, наблюдая за огненной зарей, делиться мыслями, которыми не поделились бы в любой другой обстановке. — Поэтому мне так нравилось слушать байки старейшин, которые те выдумывали на ходу, но так убедительно, что, будучи котенком, я верил в них без малейших сомнений. — Расскажи свою любимую сказку, mi amor, — просит Лагуна. Беломор кивает — он никогда не мог ни в чем ей отказать: что тогда, что сейчас; по большей части, между ними ничего особо и не изменилось — и начинает рассказ: — Раньше, еще на заре племен, когда по земле не ступала лапа Двуногих, в этом лесу жило племя наших далеких и могучих предков: леопардов. Они заняли место у реки, как и мы сейчас, и были связаны с водной стихией столь же тесно, как сейчас Ветряные — со Звездами. Лагуга кладет голову на его плечо — от этого мурашки разбегаются по коже, и Беломор усилием воли концентрируется на истории: — Река, у которой они обосновались, кормила и защищала их: ее воды всегда были полны рыбы, а враги, решив переплыть на противоположный берег, неизменно гибли в бурном течении, объятые бушующими волнами, — рассказывает он. — Но однажды среди леопардов родилась Острокоготь. Она, в отличие от соплеменников, так боялась воды, что смотрела на реку только издали, с холма. Но река так давно оберегала род леопардов, что считала их своими детьми. Видя, как Острокоготь вечно сторонится ее, река подумала: «Как она смеет?». Река посчитала поведение Острокоготь оскорбительным; подумала, что та пренебрегает ею, считает, что плавать в ее водах недостойно. Поэтому река разозлилась и явила целителю послание: в ночь полнолуния, когда тьма опустится на мир, воин-леопард должен привести Острокоготь к утесу — и столкнуть ее. Таково было желание реки. — А если бы целитель не согласился? Беломор качает головой. — Тогда река, которую леопарды считали своим благословением, стала бы их проклятием. — Es muy triste, — произносит Лагуна удивительным ласковым тоном. — Так что произошло дальше, mi querido? — Целитель пришел к реке следующей ночью и спросил, можно ли спасти Острокоготь. Река ответила отказом. Целитель, однако, сдался не сразу. Он приходил еще две ночи, но, осознав, что переубедить или уговорить реку смягчить наказание не удастся, прекратил визиты. Близилось полнолуние. Наконец, настала ночь, когда все должно было произойти. Целитель рассказал обо всем Острокоготь, и та, не желая подвергать соплеменников опасности, согласилась. Воин-леопард, которого звали Разлом, вызвался ее провести. Острокоготь приняла его предложение, и вместе они под светом луны дошли до реки. Та рычала и грохотала в предвкушении, огромные волны разбивались об утес, поднимая в воздух плеск. Но дело состояло в том, что Разлом был влюблен в Острокоготь с ученичества. Он вышел вперед и сказал реке: «Ты так клянешься, что любишь своих детей — но почему тогда обрекаешь эту дочь на гибель? Коли умрет она, то умру и я, ведь я люблю ее». Беломор выдерживает паузу, как и старейшина, которая много-много лун назад, еще в детстве, рассказывала ему эту сказку. — Острокоготь была ошеломлена признанием Разлома. О, Беломор помнит, почему так любит именно эту историю-байку — волшебную, как магия Звездного племени, невесомую, такую очаровывающую. — Река же не могла себе позволить потерять одного из сыновей — она слишком любила каждого из племени леопардов, которое нашло приют рядом с ней. Она отпустила и Острокоготь, и Разлома. Беломор сглатывает. — Разлом не ждал ничего от Острокоготь, но та ответила на его чувства. «В шторме реки», — сказала она, — «ты был единственным, кто стоял рядом». Тишина повисает между ними после окончания истории. Закат тлеет золотыми искрами на горизонте, светлоликое солнце почти полностью опускается за край воды, играя всполохами и бликами на ее сверкающей глади, и огнегривые облака неспешно плывут по небу, толкая друг друга боками — все замирает, и время, кажется, останавливает свой ход. Беломор поворачивает голову — и ловит лукавый взгляд Лагуны: — Значит, en la tormenta de los mares, mi amor? * Соплеменники уже привыкли к странным словам, которые Лагуна периодически использует в речи — а Беломор даже понял значения некоторых из них. К примеру, por favor — это «пожалуйста» а el sol — «солнце»; но он никогда не просит Лагуну объяснить каждую из произнесенных ею фраз, потому что чувствует, это — личное, скрытое от других. И хотя оно свободно звучит среди соплеменников, но именно отсутствие понимания в значении произнесенного остается для Лагуны величайшей ценностью. Частичкой прошлой жизни, которую она не может отпустить — да и вряд ли сможет когда-нибудь. Насколько Беломор может судить по ее рассказам, в прошлом она жила у моря, бесконечной воды, плавала в соленом бескрайнем озере и встречала каждый новый рассвет у песков. Спала под открытым небом, ловила искры палящего солнца на шерсти и следовала зову попутного ветра. Но вступив в племя, она навсегда связала свою жизнь с воительским долгом, Воинским Законом, Звездным племенем — она легко вплелась в общество лесных котов, словно нить, оказалась с ними неразрывно связана. Она оказалась неразрывно связана с ним. Над их головами расцветает рассветное — нежное, по-туманному бархатное — солнце, и облака сыпятся лепестками роз, когда Беломор произносит: — Я люблю тебя, Лагуна. Ее имя, нежное, как шелк, вязнет на языке. После стольких лун — донельзя знакомое, выученное, привычное. В ее черных зрачках плескается лунное серебро. Лагуна в первое мгновение выглядит удивленной, но потом разражается мягким, переливчатым смехом — странно успокаивающим, как плеск волн. — Я думала, ты уже и не признаешься, — улыбается она, — я тоже тебя люблю, mi amor. Беломор наклоняется ближе, сокращая дистанцию, прижимаясь щекой к ее щеке. И чувствует, что теперь все донельзя правильно.