Собачий день. Кровь и кости

День aс Месяц 2F8FDE Год a__d

`_ J62CD 27E6C E96 w@FC @7 y@J

Настоящее время.

Лили в последний раз обвела взглядом просторный зал особняка на Сладкой улице. Граммофон давно умолк, недопитый маковый чай остыл в изящных фиолетовых чашках с сердечками, а её разношёрстный, потрёпанный отряд готовился покинуть единственный уцелевший осколок покоя в этом гниющем мире. Игрок в жёлтом костюме методично, по-хозяйски проверял свой громоздкий ранец: щёлкал насадками-руками, подтягивал ремни, осматривал толстые гофрированные шланги. Кисси Мисси, туго перемотанная грязными бинтами, бережно держала на своей единственной уцелевшей розовой руке маленькую куколку Поппи. А Джиблет, изувеченный, с массивным болтом вместо носа, чертил остриём своей электрической дубины на пыльном полу кривую карту маршрута до Главной Серверной, бубня себе под нос номера секторов. — …значит, ныряем в Playtower, садимся на служебную ветку и по рёбрам, по рёбрам катим до самой серверной, — приговаривал пёс, и его единственный глаз лихорадочно поблёскивал в полумраке. — Делов-то на пару часов. Прогулка, считай. Но Лили почти не слушала. Что-то внутри её пластиковой груди сжималось всё туже с каждым его бодрым словом. Снова операция. Снова Прототип. Снова дерзкий, «чёткий и рабочий» план и горстка отчаявшихся друзей, идущих прямиком в самое пекло этой проклятой фабрики. Она уже была здесь однажды. Она уже слышала ровно эти самые слова, произнесённые когда-то совсем другими, ещё целыми устами. Её взгляд против воли скользнул по обрубку плеча Кисси, торчащему из бинтов, по грубым хирургическим швам на теле Джиблета, по пустым стульям за длинным столом — за которыми когда-то могли бы сидеть совсем, совсем другие. И тот самый мрак фабрики, что она годами так старательно держала за дверями своего убежища, тяжёлой ледяной волной хлынул ей прямо в голову. Косы за её спиной едва заметно вздрогнули и налились холодным фиолетовым свечением. Лили крепко зажмурилась. И провалилась в бездну воспоминаний.

17 февраля 1996 года

Полгода после Часа Радости

Операция «Собачий день»

Тяжёлые жёлтые створки Убежища сомкнулись за их спинами, и сухой щелчок запора прозвучал в коридоре четвёртого уровня как приговор. С той стороны коротко, тревожно пискнул Скаут — маленький зелёный робот, которому доверили самое важное: запечатать дом наглухо и сберечь тех, кто остаётся. Перепуганные мини-Хагги и притихшие добрые Улыбающиеся Зверята провожали уходящих круглыми блестящими глазами. Кто-то из малышей тоненько всхлипнул. И отряд остался один на один с давящей темнотой. ДогДэй — антропоморфный оранжевый пёс с тускло поблёскивающим кулоном-солнцем на груди — обвёл всех тяжёлым взглядом и негромко отчеканил: — Строй держим до конца. Приют — на третьем уровне, прямо над нами. Поднимаемся через Playtower, сорок пролётов вверх. Доуи — острие, ты наш щит, принимаешь первый удар и не пускаешь никого к центру. Кисси — левый фланг, ДогДэй за тобой. Лили — правый, твои косы держат дистанцию. Хоппи — позади Лили, добиваешь прорвавшихся. Поппи — в центре, за спиной у Доуи. И не высовываться. — Я не фарфоровая ваза, — упрямо буркнула кукла, скрестив крошечные ручки, но в голосе её звенело напряжение. — Ты наша голова. Голову берегут, — глухо отрезал пёс. Доуи Доуман хохотнул, разминая текучие пластилиновые кулаки, на глазах наливавшиеся тяжестью — Не дрейфь, Поппи. За моей спиной даже сквозняк не проскочит. Лили молча распустила шиньон. Три длинные фиолетовые косы развернулись за её спиной веером, и их концы с влажным хрустом уплотнились в узловатые когти. Внутри неё всё дрожало, но она заставила себя выпрямиться. Там, наверху, обижали детей. А Лили не выносила, когда обижают слабых. — А Джиблет? — спохватилась она. — Ушёл вперёд по вентиляции, разведать дорогу, — отозвалась Поппи. — Свистнет, если что. А по пути к нам обещал примкнуть его старый кореш — Чам, тот самый здоровяк. Подтянется ближе к куполу. Услышав это имя, обычно молчаливая Кисси Мисси вдруг тихо, обрадованно заурчала. Поппи, качнувшись на её плече, мягко улыбнулась. — А Кисси говорит, что Чам — её давний, добрый друг. Что она сто лет его не видела и будет рада снова встретить. Лили невольно повеселела. Ещё один друг. Ещё одни сильные руки перед самым пеклом. После стольких потерь это казалось ей добрым, светлым знаком. — Клином. За мной. Вверх, — скомандовал ДогДэй. И клин, ощетинившись когтями и зубами, двинулся к Playtower, минуя коридоры за коридорами. Восьмиугольный зал сектора встретил их гулкой пустотой и дрожащим аварийным светом. Десятки лифтовых шахт зияли чёрными провалами, а посреди мёртвой громадой застыла заброшенная станция метро. Они прижались к стене и начали подъём по чёрной лестнице в углу — пролёт за пролётом, наверх, к третьему уровню. Лили освещала путь мягким свечением, что само разгоралось от её нарастающей тревоги. На двадцатом пролёте всё и началось. Из тёмного зева лифтовой шахты над ними с резким, пружинным лязгом что-то выстрелило. Сначала Лили увидела только это: длинные, толстые конечности из тёмно-красного металла, свёрнутые тугими пружинами, что распрямлялись с чудовищной скоростью, удлиняясь на немыслимое расстояние. А следом из мрака вывалилась и сама тварь. Это был громоздкий ярко-голубой ящик — заводная игрушка. Каждую грань коробки украшали золотые геометрические узоры: квадрат, две звезды, два круга и сердце, — а над одним из кругов торчала заводная рукоятка, которая медленно, сама собой, проворачивалась с тошнотворным, тягучим звоном. Боковые крышки ящика были откинуты, и из них, на пружинах, торчали кубическая голова и кубические лапы, поросшие спутанным, грязным красным мехом. Огромные, расширенные, как у Хагги Вагги, чёрные глаза не выражали ничего, кроме голодного безумия. Пасть распахнулась, обнажив частокол изогнутых, заострённых зубов. Бокси Бу не издал ни слова — он не умел говорить. Он лишь оглушительно, по-звериному заверещал и обрушился на них сверху. — ВРАССЫПНУЮ! — рявкнул ДогДэй. Пружинные лапы захлестали по лестнице, как стальные плети. Одна из них с размаху ударила по перилам в сантиметре от Поппи; Доуи рванулся, заслонив куклу собой, и металлическая конечность вгрызлась когтями в его пластилиновое плечо, утонув в мягкой массе. Кисси прыгнула, поймала вторую лапу липучкой и впилась в неё зубами, но пружина лишь спружинила и отшвырнула розовую гигантшу к стене. Бокси был быстр, эластичен и неуловим — его тело прыгало и растягивалось во все стороны разом, а кубическая голова на длинной пружине-шее моталась по лестничному пролёту, щёлкая зубами. Лили действовала на своём фланге, как привыкла, — холодно и точно. Её косы взвивались, перехватывая пружинные конечности на лету, спутывая их, не давая распрямиться. Но тварь была сильнее любого перевёртыша. Одна из лап вырвалась из захвата и хлестнула Хоппи поперёк груди; крольчиха отлетела, кубарем покатившись по ступеням. И в этот миг кубическая голова Бокси Бу, мотнувшись на пружине, нацелилась прямо на Лили. Время будто загустело. Пасть, полная изогнутых зубов, неслась ей в лицо. Бежать было некуда — за спиной обрыв лестничного пролёта. И тело Лили среагировало само, без её на то воли. Все три косы хлестнули вперёд. Две перехватили пружину-шею, рванув голову вниз и вбок, ломая траекторию броска. А третья — самая длинная, с самым острым узловатым когтем — на полной скорости вошла прямо в распахнутую пасть и пробила кубическую голову насквозь. Бокси Бу дёрнулся. Заверещал — коротко, захлёбываясь. Лили почувствовала через косу, как остриё прошло сквозь мех, сквозь что-то твёрдое внутри, сквозь спутанные пружины и набивку. По инерции, в чистой панике, она рванула косу на себя, вверх, и кубическая голова с влажным треском разошлась, развалилась пополам. Наружу хлынула тёмно-бордовая жидкость вперемешку с лопнувшими механизмами; пружина-шея бессильно обмякла. Огромные чёрные глаза, ещё секунду назад горевшие безумием, разом потухли, став плоскими и мёртвыми. Тяжёлое тело-ящик с грохотом завалилось на ступени, пружинные лапы в последний раз судорожно поджались — и замерли. Заводная рукоятка над золотым кругом сделала последний, медленный оборот и выдала одну-единственную фальшивую, дребезжащую ноту. А потом наступила тишина… Лили стояла над поверженной тварью, тяжело дыша. Бордовая жижа медленно стекала с узловатого когтя её косы и капала на бетон. Адреналин схлынул так же резко, как нахлынул, — и его место заняло что-то холодное, тошнотворное, расползающееся в груди. Она убила. Не крысу. Не безымянного шипящего перевёртыша где-то в темноте. Она своими руками — своими косами — пробила голову и оборвала чью-то жизнь. И в её гудящем сознании, как назло, всплыли слова, сказанные на кушетке в лазарете истерзанным зверьком: «Я… человек». Слова, после которых ДогДэй рассказал ей правду. Все игрушки на этой фабрике — переделанные дети. Все до единого. Значит, и эта тварь когда-то была ребёнком. Маленьким, живым, чьим-то. До того, как его вывернули наизнанку, стерев в нём при этом всё человеческое, оставив лишь голод и боль. Лили смотрела на бордовый синтепон под своими туфлями и чувствовала, как к горлу подкатывает удушливый ком. Её свечение заполошно замигало. — Я… я его… — прошептала она, не узнавая собственный голос. — Лили… — тяжёлая лапа ДогДэя легла ей на плечо. Его голос был твёрдым, но не злым. — Он не остановился бы. Это был он или ты. Или Поппи. — Пёс заставил её отвести взгляд от трупа. — Сейчас не время. Слышишь? Сейчас — не время. Лили судорожно кивнула. Но что-то внутри неё уже надломилось, и трещина эта пошла глубоко. Она ещё не знала, что в тот самый миг, на двадцатом пролёте лестницы Playtower, в её душе родился принцип, который она пронесёт через все последующие годы своего одиночества: больше никогда. Больше никогда она не поднимет когтей на игрушку. Чего бы это ни стоило. Подобрав с лестницы пошатывающуюся, держащуюся за грудь Хоппи, отряд молча возобновил подъём. — Крепкая была коробочка, — буркнула крольчиха, морщась. — Спасибо, длиннокосая. Я твой должник. Лили не ответила. Она смотрела перед собой и больше ни разу не обернулась на то, что осталось позади. Сорок пролётов слились в один бесконечный, выматывающий подъём в давящую черноту. Лили освещала путь мягким фиолетовым свечением, что само собой разгоралось от её нарастающей тревоги. На последней площадке, у самого выхода на третий уровень, их уже поджидала знакомая громадная фигура. Большой, грузный, с округлым туловищем, почти весь покрытый густым красным мехом, что лишь спереди переходил в тёплый жёлтый. Короткие, нелепые рядом с длинными руками ноги; оголённые жёлтые ладони и ступни — четыре толстых пальца на руках, три на ногах. Завидев отряд, он смущённо помахал и сложил ладони у груди — робкий, добрый жест, так не вязавшийся с его внушительными размерами и с большой зубастой пастью, что тянулась через всю переднюю часть его живота. — Чам! — выдохнула Лили. Кисси Мисси, всегда такая сдержанная и молчаливая, вдруг издала тёплое, переливчатое урчание и в два широких шага сгребла громадного красного зверя в охапку. Чам что-то тихо, гулко проурчал в ответ и неловко, бережно похлопал её по спине, а потом снова сложил ладони сердечком. — Джиблет говорил, что ты подойдёшь, — улыбнулась Поппи с плеча Кисси. — Спасибо, что не бросил нас, Чам. Лишние сильные руки сейчас ох как пригодятся. Чам опустил круглые глаза с широкими чёрными зрачками и неуверенно кивнул. Он не проронил ни звука. Этот большой, мягкий зверь явно был не из храбрецов — Лили видела, как нервно подрагивает жёлтая зубастая пасть у него на животе, — но он всё-таки пришёл. Пришёл, чтобы быть с ними. И от этого у неё чуть потеплело на душе. — Теперь нас больше, — тихо сказала она, скорее самой себе. — Теперь у нас точно всё получится. И чем дальше по лабиринту коридоров они шли, тем гуще становился в воздухе тот самый тошнотворно-сладкий запах, тем явственнее проступало на стенах что-то страшное. На последнем подходе к контрольной точке они увидели это в полной мере. Коридор, ведущий к куполу, был усеян телами. Но не людскими. Здесь, у самых дверей с надписью PLAYCARE, лежали разорванные, выпотрошенные плюшевые тела — добрые Улыбающиеся Зверята, бойцы того самого авангарда, что держал оборону купола и чья связь так внезапно оборвалась. Их застывшие, нарисованные улыбки дико контрастировали с тем, во что превратили их тела. ДогДэй замер над ними как вкопанный. Его плечи закаменели, а из груди вырвался низкий, утробный звук — то ли рык, то ли стон. Чам же при виде растерзанных тел тихо, испуганно заскулил и втянул голову в плечи. — Все… — едва слышно выдохнул ДогДэй. — Они выкосили их всех… — Дэй. — Поппи осторожно тронула его за лапу. — Мы пришли не оплакивать. Мы пришли не дать этому повториться с детьми. Сейчас. Из-за массивных оранжевых гермодверей сочился, стелясь по полу, тонкий, едва заметный пурпурно-красный дымок. — Тихо слишком, — пробормотал Доуи. — Мне это не нравится. — Мне тоже, — отозвалась Поппи. — Но дети там. Дэй, открывай. Пёс провёл лапами по знакомому терминалу — он держал эту дверь больше года и знал её код наизусть. Створки дрогнули и с гидравлическим шипением поползли в стороны, выпуская наружу клуб красного дыма и они шагнули в купол. То, что было сказочным подземным городом, теперь захлёбывалось в кошмаре. «Гелиобол» — рукотворное солнце под куполом — мигал болезненно и тускло, заливая всё то светом, то багровой тенью. Пластиковые облака висели на тросах мёртвыми тушами. По красной ковровой дорожке широкой лестницы, между пластиковыми деревьями и статуями маскотов, тяжёлой пеленой стелился красный дым, скапливаясь в низинах, как вязкие топи. Воздух был густым, сладким, удушливым. А в самом центре, у подножия монументального столба-дерева, на маленькой круглой площадке сидели они. Дети. Десятки детей в одинаковых пижамках. Они сидели и лежали кучкой, сморённые красным дымом, — кто-то уже спал, кто-то ещё клевал носом, тёр глаза, заваливался на бок. Беспомощные. Беззащитные. Совсем одни посреди отравленного купола. — Дети! — выдохнула Лили, и сердце её рвануло вперёд раньше разума. — Они там одни, надо… — СТОЙ! — Поппи вскинула ручку, но было поздно. — Лили, это слишком похоже на… ловушку. Слово ещё не успело отзвучать, как купол ожил. Сверху, с самой верхушки столба-дерева, на них обрушилась исполинская фиолетовая туша. КэтНэп — Кот-Дремот, огромный, неестественно вытянутый, с полумесяцем на груди, — раскрыл пасть, и оттуда хлынул густой поток красного дыма. Из-за статуй, из-за пластиковых кустов, из распахнувшихся дверей Дома Милого Дома повалили обезумевшие Улыбающиеся Зверята и стая перевертышей. А по дорожке, ласково всплеснув руками, поплыла фигура в зелёной блузке. — Ах, какие гости! — пропела Мисс Делайт нежным, сюсюкающим голоском, и её безупречная улыбка была растянута слишком широко, слишком неживо. — Я же говорила деткам: будьте паиньками, посидите тихонько в серединке, и к нам обязательно придут поиграть. Вот они и пришли. Спасибо, что не заставили ждать. — Это западня! — крикнула Поппи. Назад, к дверям! Но было уже поздно и для этого. С тяжёлым лязгом оранжевые гермодвери за их спинами поползли обратно, отрезая путь к отступлению. Их заманили внутрь и захлопнули ловушку. А дети — дети были приманкой. И приманка сработала безотказно. Вылезшие из всех щелей перевертыши и Улыбающиеся Зверята ринулись к отряду игрушек во главе Догдея. — Клин! Спина к спине! — взревел ДогДэй. Бьёмся до конца! И купол взорвался хаосом. Доуи врезался в накатывающую волну тварей пластилиновым тараном, расшвыривая тела, удерживая центр, прикрывая собой забившуюся в самую сердцевину Поппи. Кисси Мисси превратилась в розовый смерч из зубов и хватких рук — она ловила перевёртышей и Улыбающихся Зверят липучками и с влажным хрустом откусывала им головы, заливая красный ковёр тёмной жижей. Хоппи скакала по полю боя,ловко добивая прорвавшихся короткими, страшными ударами задних лап. А Чам, прижавшись спиной к Доуи в самой сердцевине строя, отбивался хоть и неуклюже, но отчаянно: его огромная жёлтая пасть на животе с лязгом распахивалась и смыкалась на наседающих тварях, отшвыривая их прочь. Он тяжело, со свистом дышал, всё его грузное тело сотрясала дрожь — но он держался, прикрывая Поппи плечом к плечу с пластилиновым стражем. А Лили... Лили снова стояла перед выбором. Её косы перехватывали и отшвыривали наседающих тварей, но всякий раз, когда узловатый коготь готов был вонзиться, перед её глазами вставала развалившаяся надвое голова Бокси Бу. Она швыряла врагов в стены, спутывала их, отбрасывала — но не убивала. Не могла. И это замедляло её, делало её слабее, опаснее для друзей. — Лили, не сдерживайся! — крикнула Хоппи, заметив её колебания. Но Лили лишь стиснула зубы и продолжала отбиваться, не нанося смертельных ударов. А посреди этого ада, на верхушке столба-дерева, восседал КэтНэп — и медленно, размеренно дышал, гоня под купол всё новые и новые волны усыпляющего дыма. ДогДэй поднял на него взгляд. И в этом взгляде не осталось ни команды, ни страха — одна лишь чистая, выстраданная ярость. — Ты! — выдохнул пёс, и его кулон-солнце тускло качнулся на груди. — За моих ребят. За тех, кого ты вырезал у этого купола. И он прыгнул прямо к нему. Солнце против луны. Свет против Тьмы. ДогДэй взмыл по столбу и вцепился в Кота-Дремота, и они покатились по верхушке дерева сплетённым клубком. КэтНэп яростно, беззвучно забился, изрыгая дым прямо в морду противнику, но ДогДэй держался, рыча и нанося удар за ударом, вгрызаясь, раздирая. На один краткий, ослепительный миг показалось — свет все же одолеет. А потом КэтНэп перехватил инициативу. Огромная фиолетовая лапа сомкнулась на оранжевом псе, прижала его к стволу. КэтНэп навалился всем весом, и дым из его пасти хлынул ДогДэю прямо в лицо. Пёс захрипел, забился, его движения замедлились, отяжелели — сон, наведённый дымом, сковывал его. Он рванулся в последний раз, но Кот-Дремот уже распустил свои острые когти и быстро полоснул ими живот Догдэя. — ДЭЙ! — закричала Поппи. — НЕТ! Лили рванулась было к нему, но стена тварей отрезала путь. Она видела всё — и не могла ничего сделать. КэтНэп продолжал наносить резанные раны. Раздался треск разрываемого плюша и хруст того, что было внутри. ДогДэй дёрнулся всем телом — раз, другой — и обмяк. Кот-Дремот мотнул головой и отшвырнул то, что осталось, вниз, к подножию столба. Тело ДогДэя рухнуло на красный ковёр изломанной, распоротой грудой, из которой торчали наружу синтепон и что-то тёмное, мокрое. Кулон-солнце, треснувший пополам, выкатился из-под него и замер. Солнце погасло. — НЕТ! НЕТ! — Поппи зашлась в крике, рвущемся из самой её фарфоровой груди. — ДЭЙ! ВСТАНЬ! ПОЖАЛУЙСТА! Но ДогДэй не вставал. И уже, возможно, не встал бы никогда. Что-то надорвалось внутри у каждого из них. Кисси издала низкий, утробный вой, в котором звенело отчаяние. А Хоппи — Хоппи замерла на миг, глядя на изломанное тело того, под чьим началом она держала оборону купола столько долгих месяцев. И её всегда дерзкое, грубоватое лицо исказилось. — Ах ты ж… — прохрипела крольчиха. — Дэй… И в следующий миг она сделала то, чего не сделал бы никто в здравом уме. Хоппи Попрыгуша оттолкнулась задними лапами и прыгнула прямо на КэтНэпа в порыве ярости. Прямо в раскрытую, дымящуюся пасть исполина. — Хоппи, НЕТ! — закричала Лили. Но крольчиха уже была в воздухе. Она врезалась в морду Кота-Дремота, вцепилась в неё всеми четырьмя лапами и из последних сил рванула, потянула его вниз, к подножию столба, прочь от детей, прочь от друзей, и взяла его на удушающий. — ЧЕГО ВСТАЛИ?! — заорала она, повиснув на бьющейся туше. — БЕРИТЕ МЕЛКУЮ И ДЕТЕЙ! Я ДЕРЖУ ЭТУ ТВАРЬ! УХОДИТЕ, ПОКА Я ДЕРЖУ! КэтНэп взвыл и замолотил лапами, пытаясь стряхнуть вцепившуюся в него крольчиху. Они покатились по дорожке, сминая пластиковые кусты, и красный дым взвихрился вокруг них непроглядной багровой завесой. Хоппи держалась. Держалась, изо всех сил беря в цепь его глотку, не давая ему изрыгать дым, выигрывая для остальных секунды — драгоценные, оплаченные её жизнью секунды. — Хоппи отдала нам шанс! — ДогДэя больше не было, и командовать теперь приходилось Поппи. — Лили, Кисси, к детям! Доуи, прикрывай! Мы выводим их через… Договорить ей не дали. Из дальнего края купола, из самой гущи красного дыма, поплыла музыка. Тонкая, фальшивая, шарманочная мелодия. А следом раздался ОН — голос, который Лили узнала бы из тысячи. Скрежещущий, ломающийся, переливающийся десятками чужих голосов, сшитых воедино в одну чудовищную, многоголосую глотку. — Браво. Бра-а-аво! Из дыма, лениво жонглируя тремя шарами — жёлтым, красным и синим, — выплыла высокая, нескладная фигура. На голове её красовался шутовской колпак с длинными, обвисшими лучами, на концах которых тускло позвякивали бубенцы. Тело облегал пёстрый ромбовидный костюм арлекина — синее с красным, — с пышным рюшевым воротником. Но это был лишь фасад. Сквозь прорехи в костюме проступал тусклый металл, торчали оголённые кости и пульсировали трубки, по которым текла красная маковая жижа. А вместо ног у этого существа была одна-единственная, невозможно длинная, изломанная под нелепым углом нога-ходуля, оканчивающаяся острым штырём в жёлтой манжете. Он не шёл — он перетекал, балансируя на этом единственном острие, и оттого казался ещё чудовищнее. Прототип. Эксперимент 1006. Шут. — Какое представление! Какие страсти! — он поймал все три шара одной рукой и насмешливо поклонился, прижав другую к груди. — Героический пёсик умер за своих солдатиков. Дерзкая зайка еле держится. Я почти прослезился. Почти. — его многоголосье сорвалось в скрипучий хохот. — Знаете, в чём ваша беда, мои дорогие сломанные друзья?! Вы предсказуемы. Я знал, что вы клюнете на детишек. Я знал, что побежите их спасать. Я всё это знал ещё до того, как вы вышли из своей жалкой норы. Из дыма за его спиной развернулась, как чёрная паутина, ещё одна фигура — с непомерно длинными, гибкими, лакричными конечностями. Мамочка Длинные Ноги вытянула руки на немыслимую длину, и они со свистом заскользили над полем боя, отрезая последние пути. — Я подарил вам надежду, — продолжал Шут, неспешно подплывая ближе на своём острие. — Я позволил вам поверить, что у вас есть план. Что вы кого-то спасёте. Это и есть самое сладкое в моей работе — забирать надежду. Дым усыпляет тело, а я… я усыпляю душу. — Заткнись! — крикнула Поппи, и её фарфоровый голосок дрожал от ненависти и слёз.Ты чудовище! Эти дети… — …останутся со мной, — закончил за неё Прототип, и в его многоголосье прорезалась почти нежность. —Я ведь не злодей, куколка. Я кто как раз таки тот, кто заботился о детях все это время, о вас… Он перевёл взгляд своих разномастных глаз на изломанное тело ДогДэя — и сокрушённо поцокал языком. И тогда оставшиеся бросились в свой последний бой. Все, кроме Чама. Красный здоровяк, что ещё мгновение назад отчаянно щёлкал пастью на перевёртышей, при виде Шута переменился в один-единственный миг. Он весь обмяк, попятился и вжался спиной в тёмный закуток за статуей. Его круглые глаза остекленели от первобытного, парализующего ужаса, а грузное тело затряслось крупной, неудержимой дрожью. Он смотрел на жонглирующего шута из плоти и металла так, будто перед ним явилась сама смерть, — и не мог пошевелить ни единой лапой. Что-то в этом существе вселяло в него такой утробный, безотчётный, выжигающий разум страх, что вся его недавняя решимость осыпалась трухой. Чам не двинулся с места. Чам спрятался. Кисси Мисси, обезумев от горя по ДогДэю и Хоппи, ринулась на Мамочку Длинные Ноги. Розовая гигантша и такая же розовая «паучиха» схлестнулись в вихре когтей, зубов и эластичных, хлещущих конечностей. Они катались по куполу, рвали друг друга, и в какой-то момент дым поглотил их обеих. Лили видела лишь, как Кисси, сцепившись с Мамочкой, проломила собой стенку Игрового домика и скрылась внутри, в дыму и темноте, увлекая врага за собой. Куда они делись дальше — Лили так и не узнала. Кисси просто исчезла в этой багровой мгле, и больше в ту ночь Лили её не видела. А Прототип неспешно надвигался на тех, кто остался: на Доуи, на Поппи за его спиной и на Лили. Но был ещё один… Из вентиляционного люка под куполом, у дальней стены, вывалился маленький оранжевый силуэт в помятой шляпе. Джиблет. Всё это время он скрытно полз по шахтам, выискивая способ перекрыть подачу дыма или открыть запертые двери, — и теперь, увидев творящийся внизу ад, он сорвался с места. — А НУ ОТОЙДИ ОТ НИХ, КОНСЕРВНАЯ БАШКА! — заорал пёс, отчаянно размахивая тростью, и кинулся на Шута сзади. — О, а вот и наш разведчик, — не оборачиваясь, протянул Прототип. Как мило с твоей стороны заглянуть. Лакричная конечность Мамочки — нет, не Мамочки, она была занята Кисси, — одна из собственных, скрытых под костюмом механических плетей Прототипа выстрелила назад с пружинным лязгом и перехватила Джиблета в воздухе. Пёс забился, замолотил лапами, но хватка была железной. — Знаешь, малыш, — Шут наконец обернулся, поднимая бьющегося Джиблета к своим разномастным глазам, — мисс Делайт давно мечтает узнать, как вы, перевёртыши, устроены изнутри. Анатомия, видишь ли. Давай-ка преподнесём ей маленький подарок. — Джиблет! — Лили рванулась к нему, расшвыривая косами тварей. — ДЖИБЛЕТ, ДЕРЖИСЬ! Но она не успевала. Между ними была стена дыма и врагов. То, что сделал Прототип дальше, Лили будет видеть в кошмарах до конца своих дней. Его механические плети обхватили маленькое плюшевое тело со всех сторон — за лапы, за уши, за хвост. А затем Шут, просунув свою руку внутрь плюшевого пса, с чудовищной, неспешной методичностью вывернул Джиблета наизнанку. Швы разошлись с мокрым, рвущимся треском. То, что было снаружи, ушло внутрь; то, что пряталось внутри, вылезло наружу. Один глаз пса лопнул и вытек. Джиблет визжал — высоко, нечеловечески, захлёбываясь, — и от этого визга у Лили всё помутилось перед глазами. А Чам всё это видел. Его старый, единственный кореш — друг, ради которого, может быть, он вообще сюда и притащился, — визжал и корчился в плетях Шута, выворачиваемый наизнанку у него на глазах. Огромный, сильный Чам был всего в нескольких шагах. Он мог броситься. Мог бы хотя бы попытаться. Но он лишь сильнее вжался в свою тень, зажмурился до боли и затрясся, обхватив голову лапами, не в силах ни помочь, ни даже смотреть. Он не сделал ничего. Ровным счётом ничего. А Джиблет, захлёбываясь криком, в последний свой ясный миг успел поймать взглядом друга, сжавшегося в комок за статуей, — за мгновение до того, как мир для него самого вывернулся наизнанку. — Вот так, — удовлетворённо констатировал Прототип, брезгливо отбрасывая искалеченное, дёргающееся тело в дым. — Так-то лучше. Снаружи теперь так же уродливо, как и внутри. Джиблет ещё дышал. Он выжил — но Лили этого тогда не знала. Она была уверена, что её доброго друга только что убили у неё на глазах, перемололи, как в мясорубке. И что-то в ней закричало — беззвучно, бесконечно. Их осталось трое. Доуи, Поппи и Лили. Против Шута. И ещё — забившийся в тень, дрожащий, бесполезный Чам, на которого уже никто не рассчитывал. — Лили! — Доуи Доуман задвинул Поппи себе за спину, его пластилиновое тело тряслось, но он стоял насмерть. — Бери Поппи и беги! Я задержу его! Найди вентиляцию, уведи её! Я ваш щит, помнишь?! Так дай мне быть щитом до конца! — Нет! — Лили помотала головой, по её смуглым щекам катились слёзы. — Я не брошу тебя! Я никого больше не брошу! — Это не обсуждается, девочка! — рявкнул Доуи — и впервые за всё время в его голосе не было ни тени шутки. — БЕГИ! Он метнулся вперёд, навстречу Шуту, раскинув пластилиновые руки, разрастаясь, утолщаясь, превращаясь в живую стену между чудовищем и куклами. Прототип остановился с клонил голову набок и (Лили могла поклясться) маниакально улыбнулся. — Пластилиновый рыцарь, — мурлыкнул он. Какая прелесть. Ты ведь думаешь, что тебя нельзя сломать, да? Что ты просто соберёшься обратно? — он картинно вздохнул. — Что ж… давай проверим одну мою новую игрушку. Из-под пёстрого костюма, из недр своего металлического нутра, Шут извлёк странное устройство — громоздкий баллон с двумя соплами и рукоятью, опутанный трубками, в которых плескалась что-то светлое, морозно-белёсое. Он навёл сопло прямо на Доуи. — Доуи, БЕРЕГИСЬ! — закричала Поппи. Раздался оглушительный треск. Из сопла вырвалась струя. Густое белое облако окутало Доуи Доумана с головы до ног. Лили услышала, как затрещал, схватываясь коркой инея, его пластилин. Доуи успел повернуть голову к Поппи, успел приоткрыть рот, чтобы что-то сказать, — но звук так и не родился. Иней побежал по его телу стремительными белыми венами, заковывая его в хрупкий, искрящийся лёд. За какие-то секунды добродушный пластилиновый страж превратился в недвижимую ледяную статую — так и застывшую с раскинутыми руками, всё ещё заслоняющую собой Поппи. Только защитить её он уже не мог. Время будто остановилось. Лили смотрела на замёрзшего Доуи и не могла поверить. — Ну вот, — Прототип любовно погладил своё устройство и убрал его обратно. — Гораздо тише. Не люблю болтливых. КэтНэп вырвался из рук Хоппи и растерзал ее. И в этот миг растерянности, в эту крошечную, роковую щель, метнулась чёрная лакричная плеть Мамочки Длинные Ноги — вернувшейся из дыма, истерзанной, но живой, — и обвилась вокруг маленькой фарфоровой фигурки Поппи. — Лили! — успела крикнуть кукла, прежде чем плеть вздёрнула её в воздух. — ЛИЛИ, БЕГ… — ПОППИ!!! Лили рванулась вперёд изо всех сил, но Мамочка уже передала добычу прямо в руки Шуту. Прототип бережно, почти нежно сжал крошечную Поппи в своей разномастной ладони, поднёс к лицу и удовлетворённо причмокнул. — А вот и главный приз, — пропел он. — куколка из самой первой партии. Ты ведь так много помнишь, дорогая, так много знаешь. Ты же ведь знаешь, что мы одного поля ягоды, не так ли?! Мы с тобой о стольком поболтаем. — Он повернул свой колпак к застывшей в ужасе Лили. — Спасибо за компанию, длиннокосая. Было весело. И он развернулся, чтобы уйти, унося с собой Поппи. Лили была одна.ДогДэй мёртв. Хоппи мертва. Джиблет вывернут наизнанку и брошен в дыму. Доуи заморожен. Кисси сгинула где-то в багровой мгле. А Чам — Чам так и сидел, забившись в тень, и от него не было никакого толку. А теперь у неё на глазах уносили Поппи — её первую подругу, ту, что когда-то открыла ей глаза, ту, ради кого всё это и затевалось, ту что вселила в нее наджеду. Лили была измождена. Каждый шарнир ныл, свечение её мерцало неровно, как догорающая свеча, в голове стоял оглушительный звон. Любой здравый смысл кричал ей: беги, спасайся, ты ничего не можешь, ты проиграла. Но Лили не побежала. — Отпусти… её… — прохрипела она, поднимаясь на дрожащих ногах. Три её косы, израненные, перепачканные чужой кровью и синтепоном, медленно поднялись за спиной и налились ярчайшим, отчаянным фиолетовым огнём. — ОТПУСТИ ЕЁ! И она бросилась на Шута. — О-о, ещё не всё? — Прототип лениво обернулся, и в его многоголосье звякнуло насмешливое удивление. — Какая настойчивость. Его механические плети и лакричные руки Мамочки хлестнули навстречу, но Лили, ведомая чистым, выжигающим всё отчаянием, увернулась, поднырнула, оттолкнулась косами от пола и взвилась прямо к размалёванному лицу чудовища. На один-единственный миг она оказалась к нему вплотную — лицом к лицу с его разномастными, насмешливыми глазами. И вложила в свой удар всю силу и точность, что у неё оставалось. Самая острая, самая длинная её коса с узловатым когтем рванулась вперёд — и вошла Прототипу прямо в правый глаз. Шут заревел. Впервые за всё это время его насмешливое многоголосье сорвалось в чистый, оглушительный вопль боли и ярости, от которого задрожал весь купол. Коготь Лили провернулся в глазнице, вырывая глаз с корнем; наружу хлынула красная маковая жижа вперемешку с чем-то ещё, потекла по размалёванной щеке. Рука Прототипа, державшая Поппи, дрогнула. — БЕГИ, ПОППИ! — закричала Лили, повиснув на чудовище. — Я ДЕРЖУ ЕГО! БЕГИ! Но Поппи была слишком крепко зажата в кулаке, а Лили — слишком измождена. — ТЫ… — прорычал Прототип десятками голосов сразу, и в них больше не было ни тени игривости. — ТЫ, МЕРЗКАЯ КУКЛА! Его свободная плеть с лязгом сомкнулась на всех трёх косах Лили разом и рванула её вниз, впечатав в красный ковёр с такой силой, что у неё в глазах потемнело. Лили забилась, попыталась вырваться, но хватка была чудовищной. Шут навис над ней, прижимая её к полу, и из его пустой, кровоточащей правой глазницы капала жижа прямо ей на лицо. — Я был готов отпустить тебя жить, — прохрипел он, ощупывая уцелевшим глазом её распростёртую фигуру. — Дать тебе доживать свой жалкий век в одиночестве. Но ты… ты посмела поднять на меня руку. Краем угасающего сознания, придавленная к ковру, Лили всё же увидела его. Чам стоял в тени за статуей — огромный, целый, невредимый — и смотрел на неё круглыми, полными слёз глазами. Он не двинулся с места. Даже теперь, когда её придавили к полу, когда вот-вот должны были сотворить с ней что-то страшное, он не сделал ровным счётом ничего. И в этот миг к её боли, к её горю и отчаянию примешалось новое, чёрное, выжигающее душу чувство — лютая, ненависть к тому, кто просто стоял и смотрел. Он снова извлёк своё химическое устройство. Но на этот раз навёл на неё не белёсое, морозное сопло. Он перещёлкнул что-то на рукояти — и из второго сопла с шипением вырвался огонь. Раскалённая струя, обратная заморозившему Доуи. И Прототип направил её прямо на роскошные фиолетовые волосы Лили. — Нет… НЕТ! — закричала Лили, всё поняв за миг до того, как это случилось. — ТОЛЬКО НЕ ВОЛОСЫ! ПОЖАЛУЙ… Пламя коснулось её кос… Лили захлебнулась криком. Потому что её косы не были просто волосами. Она управляла ими, как руками и ногами, — а значит, и чувствовала всё, что с ними происходило, в полной, неискажённой мере. Огонь пожирал её фиолетовые пряди, и Лили ощущала каждый сантиметр этого ада, каждый тлеющий волосок как раскалённый добела гвоздь, вбиваемый прямо в её сознание. Боль была такой, какой она не знала никогда. Косы корчились, чернели, осыпались пеплом, а Лили билась под механической плетью, выгибаясь дугой, и кричала, кричала, кричала, пока крик не сорвался в хрип. А Прототип, не выпуская из одной руки крошечную плачущую Поппи, держал пламя до тех пор, пока от роскошной фиолетовой гривы не остались лишь обгоревшие, дымящиеся ошмётки. — Лили, — прошипел он ей прямо в лицо своим многоголосым, теперь полным холодной злобы тоном, когда наконец отвёл огонь. — Если ты опять начнёшь заводить себе таких… «друзей». То считай, что ты мертва. Я сам лично вырву твои волосы с корнями, а затем выверну тебя наизнанку, как уже сделал с твоим дружком. — Он кивнул в ту сторону дыма, где остался изувеченный Джиблет. — А теперь… катись… отсюда. Я буду считать до трёх. Он разжал плеть и Лили рухнула на пол бесформенной грудой. Всё её тело сотрясала крупная дрожь, обугленные остатки кос едва тлели на затылке, а перед глазами всё плыло от боли и слёз. — Раз… Она с трудом приподнялась на руках. — Два… Она бросила последний, помутневший взгляд на замёрзшего Доуи, на тёмную грудку, что была ДогДэем, на дым, поглотивший всех остальных. На крошечную Поппи в кулаке чудовища — Поппи, которая, плача, тянула к ней через прутья пальцев свою фарфоровую ручку и беззвучно шевелила губами: «Беги… беги… беги…» И Лили побежала. Захлёбываясь рыданиями, спотыкаясь, ничего не видя перед собой, она метнулась к ближайшей вентиляционной шахте, кое-как затолкала себя в спасительную темноту и поползла прочь — прочь из купола, прочь от Шута, прочь от всего, что она в эту ночь потеряла. Позади, затихая, до неё донёсся последний, насмешливый, многоголосый смешок: — …три. В тот день она потеряла всё. Своих друзей. Свои волосы. Свою Поппи. И свой единственный шанс наконец узнать, кто же она такая на самом деле. Операция «Собачий день» — их дерзкий, отчаянный план — захлебнулась в красном дыму и обернулась полным, сокрушительным разгромом и с тех самых пор Лили была одна. Но было кое-что, чего Лили в ту страшную ночь так и не увидела — ослеплённая болью, бегущая без оглядки, кое-что, о чём она узнает лишь много лет спустя. Когда Шут наконец убрался прочь, унося свою добычу, когда стихли последние шаги Мисс Делайт и красный дым начал понемногу оседать, из тёмного закутка за статуей наконец-то выбрался Чам. Огромный, дрожащий, давящийся беззвучными слезами стыда, он на ватных, подгибающихся ногах побрёл через поле бойни. Мимо тёмной груды, что была ДогДэем. Мимо неподвижной Хоппи. Мимо хрупкой ледяной статуи, в которую превратился Доуи. Он не защитил никого из них. Он просто стоял и смотрел, как их одного за другим уничтожают. И это останется на его трусливой совести навсегда. Но среди оседающего дыма, едва живой, исковерканный, вывернутый наизнанку, ещё слабо хрипел и подёргивался Джиблет. Его старый, единственный друг. Чам опустился рядом с ним на колени, и из его груди вырвался тихий, надрывный, виноватый вой. А потом он бережно, как величайшую драгоценность на свете, подхватил искалеченного друга на руки и побрёл прочь — в темноту, прятать и выхаживать то немногое, что у него ещё осталось. Он струсил — позорно cтрусил. Но своего единственного друга он всё-таки вынес из этого ада на собственных руках. Это было единственное, на что хватило его трусливого, любящего сердца. И за это — и только за это — Джиблет однажды найдёт в себе силы его простить. А вот Лили …

День ad Месяц 2F8FDE Год a__d

`_ J62CD 27E6C E96 w@FC @7 y@J

Настоящее время

Лили открыла глаза. Её плеча мягко, но настойчиво касалась тяжёлая рука в резиновой перчатке. Над ней склонился Игрок в жёлтом костюме, и тёмный визор его маски был обращён прямо к ней. Вся фигура Лили заливала тихий полумрак особняка ярким, тревожным фиолетовым неоном — её волосы, давно отросшие заново, и её огромные глаза. Она снова провалилась глубоко в себя, в ту самую ночь. Игрок осторожно убрал руку. Поппи на руках у Кисси — живая, вызволенная, вернувшаяся — смотрела на неё долгим, все понимающим взглядом. Джиблет, вывернутый наизнанку, но всё ещё ворчливый и живой, замер над своей картой. Они выжили. Не все. Но они — выжили. И теперь снова стояли здесь, готовые идти войной на того же самого Шута, у которого Лили однажды забрала правый глаз и которому проиграла всё. Лили медленно поднялась со стула. Заставила своё свечение угаснуть. И в кои-то веки выпрямила спину не от приказа и не от страха — от чистой, выкованной в том красном дыму решимости. — В тот раз я потеряла всех, — тихо, но твёрдо произнесла она, обводя взглядом своих немногих уцелевших друзей и молчаливого человека в жёлтом. — Всех до единого. — Её косы поднялись за спиной — не в ужасе, а в готовности. — В этот раз — не будет так. Слышите меня? В этот раз я не потеряю никого. Джиблет, против обыкновения, не стал отшучиваться. Он лишь стёр лапой нарисованную карту, подхватил электрическую дубину и хрипло обронил: — Вот это по-нашему, подруга. И их маленький, израненный, но не сломленный отряд шагнул за порог — обратно во тьму фабрики. Туда, где их ждал Шут с одним глазом и старым, неоплаченным долгом.