Часть 2. Подвал №7

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, рваными толчками. Сначала была только темнота и гулкая, пульсирующая боль в затылке. Потом — запах. Сырость, плесень, ржавчина и ещё что-то сладковато-тошнотворное, отчего желудок сжимался в спазме. Ума открыла глаза и ничего не увидела. Только черноту. На секунду ей показалось, что она ослепла. Но потом глаза привыкли, и она различила слабый свет где-то далеко, под потолком — маленькое зарешеченное окно, через которое пробивался серый, предрассветный свет. Она висела. Цепи. Тяжелые, ржавые, холодные. Они обвивали запястья, прикованные к стене над головой так, что руки затекли и потеряли чувствительность. Ноги тоже были прикованы — щиколотки стянуты цепями, вбитыми в бетонный пол. Она стояла на носках, едва касаясь земли, всё тело вытянуто в струну. Боль. Всюду. В плечах, вывернутых назад. В спине, занемевшей от неудобной позы. В висках, где пульсировала кровь. Рот был заклеен широкой полосой серой ленты — дышать можно было только через нос, и каждый вдох давался с усилием. Она попыталась пошевелиться — цепи звякнули, но не поддались. Только боль в запястьях стала острее. Кожа была стёрта до крови, холодный металл впивался в раны. «Спокойно, — сказала она себе. — Спокойно. Дыши. Оценивай». Она опустила глаза, насколько могла. Форма изодрана. Разгрузки нет, бронежилета нет. Куртка расстёгнута, рубашка порвана у ворота. Кто-то обыскивал её, грубо, торопливо. На животе — тёмное пятно, похоже на грязь или кровь. Не её? Чужая? Она не помнила. Голова раскалывалась. Перед глазами плыло. Она попыталась вспомнить, что случилось. Вышка. Бизон ушёл. Шаги сзади. Удар. Темнота. «Боже... Бизон..» Мысль о нём ударила острее боли. Он там. Он ищет. Он не бросит. Надо держаться. Надо ждать. Надо... Громкий смех за дверью оборвал её мысли. Шаги. Несколько пар. Тяжелые, уверенные. Лязг засова. Дверь распахнулась, ударившись о стену. Свет ударил в глаза — кто-то включил яркую лампу, висящую под потолком. Ума зажмурилась, но через секунду заставила себя открыть глаза. Врага надо видеть. Их было четверо. Трое вошли первыми — здоровые, крепкие мужики в камуфляже, с автоматами наперевес. Один — лысый, с татуировками на шее и руках. Второй — с длинными сальными волосами, собранными в хвост, худой, но жилистый. Третий — молодой, прыщавый, с испуганно-восторженным лицом, явно новичок. Четвертый появился чуть позже. Вышел из-за их спин, неторопливо, вальяжно. Этот был одет не в камуфляж, а в дорогую чёрную куртку, джинсы, дорогие ботинки. Лысый, но не как первый — у этого лысина была гладкой, холеной, а на лице застыла сытая, хищная ухмылка. Главарь. — О, смотрите-ка, — протянул он, разглядывая Уму. — Очнулась наша птичка. Он подошёл медленно, вразвалочку. Остановился в полуметре. Окинул взглядом — от растрёпанных волос до окровавленных щиколоток. Ухмылка стала шире. — Хороша, — сказал он смакуя. — Даже в таком виде хороша. Ума смотрела на него в упор. Не отводила взгляд. В её глазах не было страха. Только холодная, лютая ненависть и обещание. «Я тебя убью. При первой же возможности. Убью медленно». Главарь заметил этот взгляд. На секунду его ухмылка дрогнула — то ли от удивления, то ли от неожиданного восхищения. — Ого, — сказал он. — А глазки-то горят. Нравится мне такая. Дерзкая. Он протянул руку, схватил её за волосы — грубо, больно, дёрнул вверх, заставляя поднять лицо. Ума зажмурилась от боли, но не издала ни звука — только сквозь ленту вырвался приглушённый, сдавленный стон. — Смотрите на неё, — приказал он остальным. — Красивая, да? А главное — спецназовка. Элита. Командирская, наверное, подстилка. — Он засмеялся собственной шутке. — Ну ничего, сейчас мы из неё эту элитность вытрясем. Он отпустил волосы, и голова Умы безвольно мотнулась вниз. По лицу струился пот — от напряжения, от боли, от дикого, животного усилия не показать слабость. Капли срывались с подбородка, падали на изодранную форму. — Серый, — бросил главарь через плечо. — Доставай телефон. Запечатлим исторический момент. Как мы с русской спецназовкой культурно время проводим. Прыщавый парень — Серый — суетливо вытащил телефон, включил камеру. Руки у него слегка дрожали. — Шеф, а может, не надо? — неуверенно спросил он. — Ну, видео... вдруг.... — Заткнись! — рявкнул главарь. — Снимай, кому сказано! Это наш страховой полис. Будет что предъявить, если её дружки нагрянут. Серый послушно навёл камеру. Красный огонёк записи замигал, уставившись на Уму. Главарь — лысый, как окрестила его про себя Ума — снова приблизился. Теперь в его руке блеснул нож. Охотничий, с широким лезвием, хищно изогнутый. — Не бойся, куколка, — промурлыкал он, поднося лезвие к её щеке. — Мы аккуратно. Ты даже не почувствуешь. Ну, почти. Холодный металл коснулся кожи. Медленно, дразняще, он провёл ножом по её щеке — от скулы до подбородка. Не порезал, только надавил, оставляя белую полосу, которая тут же налилась красным. Ума дёрнулась, замычав сквозь ленту. Цепи загремели, впиваясь в запястья ещё глубже. Глаза её горели такой лютой ненавистью, что Серый, снимавший на телефон, невольно отшатнулся. — О-о-о, — протянул лысый с наслаждением. — Какая реакция! Нравится, да? Возбуждает? Он медленно, не торопясь, повёл ножом вниз. Кончик лезвия скользнул по шее — Ума замерла, чувствуя, как холодный металл касается пульсирующей жилки. Ещё чуть-чуть — и... — Шеф, — подал голос второй, тот, с хвостом. — Ты нам-то оставь. А то мы тоже не прочь... поужинать. Двое — Хвост и Серый — засмеялись. Нервно, но с предвкушением. — Всё будет, — пообещал лысый, не отрывая взгляда от Умы. — Всем хватит. Нож двинулся дальше. По вороту разорванной формы. Лезвие подцепило верхнюю пуговицу, и она с хрустом отлетела. Ещё одна. Ещё. Ума мычала, рвалась, пыталась ударить его ногой, но цепи держали крепко. Её тело била дрожь — не от страха, от ярости. От бессильной, выжигающей всё внутри ярости. — Брыкается, — довольно констатировал лысый. — Таких мы любим. Чем больше брыкается, тем слаще потом сдаётся. Он рванул воротник, обнажив ключицу и край спортивного топа под формой. Холодный воздух подвала коснулся разгорячённой кожи. — Смотрите, какая нежная, — лысый обернулся к подельникам, показывая на неё, как трофей. — А под формой-то — девочка. Обычная слабая девочка. Ума зажмурилась на секунду, собираясь с силами. А когда открыла глаза — в них больше не было ярости. Был лёд. Абсолютный, космический холод. Она смотрела прямо в глаза лысому, и в этом взгляде читалось: «Ты труп. Ты уже труп. Ты просто ещё не знаешь». Лысый на секунду замер. Что-то мелькнуло в его глазах — то ли страх, то ли уважение. Но он тут же усмехнулся, пряча эту слабость. — Смотрите-ка, — сказал он с натужной бравадой. — А она и правда с характером. Ну ничего, мы этот характер... Дверь снова распахнулась. — Шеф! — вбежал запыхавшийся парень в камуфляже. — Там русские! Они вышли на связь! Хотят торговаться! Лысый выругался. Убрал нож, спрятал в карман. — Не расслабляйся, куколка, — бросил он Уме на прощание. — Мы ещё вернёмся. Договаривать. Он махнул своим, и они вышли. Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Свет погас, оставив Уму в темноте. Она повисла на цепях, тяжело дыша через нос. Всё тело дрожало — от перенапряжения, от боли, от пережитого ужаса. По щекам текли слёзы — злые, бессильные. Но в глазах горел огонь. Она выживет. Она дождётся. А когда дождётся — эти твари пожалеют, что родились на свет. За стенами подвала занимался серый, холодный рассвет. А где-то там, за горизонтом, Бизон уже рвал и метал, готовый перевернуть землю, чтобы найти её.

***

Дверь захлопнулась, но шаги не стихли. Лысый, который уже взялся за ручку, вдруг остановился. Повернулся к подельникам и криво усмехнулся: — А с чего это мы понесёмся на свисток? Пусть подождут. У нас тут ужин недоеденный. Хвост и Серый, уже было попятившиеся к выходу, замерли. Переглянулись. На лицах заиграли те самые хищные улыбки, от которых у нормальных людей кровь стынет в жилах. — А шеф дело говорит, — осклабился Хвост, поигрывая ножом. — Пусть русские подождут. Мы тут с девочкой не закончили. Лысый вернулся. Медленно, вразвалочку, смакуя предвкушение. Подошёл к Уме вплотную — так близко, что она чувствовала его дыхание, пропитанное табаком и чем-то кислым. — Слышала, куколка? — прошептал он, почти ласково. — Никто не придёт. Твои там далеко, а мы тут — близко. Очень близко. Он снова достал нож. На этот раз не играл, не дразнил — просто полоснул по рубашке сверху вниз, разрезая тонкую ткань, как бумагу. Лоскуты разошлись в стороны, открывая взгляду спортивный топ и полоску кожи над животом. Ума дёрнулась, замычала, забилась в цепях с такой силой, что из стены посыпалась бетонная крошка. Но цепи держали. Ржавые, тяжёлые, они только глубже впивались в израненные запястья, но не поддавались. — О, как брыкается! — восхитился Хвост, подходя ближе. — Шеф, может, её развязать? Веселее будет. — Рано, — отрезал лысый. — Сначала надо приручить. Чтоб знала своё место. Он схватил её за подбородок, сжал так, что пальцы впились в кожу, и рванул голову вверх. — Смотри на меня, сучка! — рявкнул он, поймав её взгляд. — Смотри и запоминай. Сейчас я буду тебя учить. Учить, как надо разговаривать с мужчинами. Как надо... благодарить. Он провёл лезвием по её ключице — не глубоко, только царапая, оставляя тонкую красную полосу. Ума зашипела сквозь ленту, но не отвела взгляда. В её глазах горела такая ненависть, что, будь она способна убивать взглядом, лысый уже корчился бы в предсмертных судорогах. — Нравится? — прошептал он, любуясь её реакцией. — А это только начало. Лезвие скользнуло ниже, к топу. Подцепило тонкую лямку на плече. Одно движение — и лямка лопнула, обнажая плечо. — Серый, ты снимаешь? — бросил лысый, не оборачиваясь. — Д-да, шеф, — заикаясь, ответил тот, но телефон в его руках дрожал. — Не дрейфь, — осклабился Хвост. — Это ж звезда интернета будет. Как русская спецназовка... ну, ты понял. Он шагнул к Уме с другой стороны и рванул вторую лямку. Топ повис, едва прикрывая грудь. Ума забилась в цепях с новой силой. Она мычала, мычала так отчаянно, что сквозь ленту прорывались глухие, звериные звуки. Ноги судорожно скребли по бетону, пытаясь найти опору, чтобы ударить, достать, хоть как-то задеть этих тварей. — О, гляньте, — хохотнул Хвост. — А она у нас горячая. Прямо вся горит. — Таких и ломать приятнее, — согласился лысый, запуская руку в её растрёпанные волосы и снова дёргая голову назад. — Чем больше ломается, тем слаще потом... мурлычет. Ума чувствовала, как по вискам течёт пот — едкий, солёный. Как слёзы смешиваются с ним, стекая по щекам. Как дрожит каждая мышца от напряжения и унижения. Но внутри, в самой глубине, что-то не гасло. Искра. Та самая, что не давала сдаться. Она перестала мычать. Перестала дёргаться. Замерла, только грудь тяжело вздымалась от учащённого дыхания. И посмотрела на лысого. В упор. В глаза. В этом взгляде не было страха. Не было мольбы. В этом взгляде было только одно: «Ты уже мёртв. Ты просто ещё не знаешь». Лысый на секунду замер. Что-то дрогнуло в его лице — то ли удивление, то ли неуверенность. Но тут же он усмехнулся, пряча эту слабость: — Смотрит... Смотрит, как волчонок. А знаешь, что делают с волчатами, которые слишком смело смотрят? — Он приблизил лицо к её лицу почти вплотную. — Их убивают. Но сначала — ломают. Он занёс нож, целясь остриём в ложбинку между ключиц...

***

Штаб КТЦ. Три часа после захвата. В Центре управления царила та особенная, гнетущая тишина, которая бывает только когда на кону стоит человеческая жизнь. Никто не повышал голоса, никто не метался — работали жёстко, чётко, но каждый взгляд, каждое движение выдавали напряжение, висевшее в воздухе плотной пеленой. Батя стоял за спиной Багиры, вцепившись пальцами в спинку её кресла так, что костяшки побелели. На мониторах мелькали спутниковые снимки, данные перехватов, схемы местности. — Есть! — вдруг выдохнула Багира, поправляя наушник. — Засекла машину. Камеры на трассе засняли колонну двадцать минут назад после захвата. Идут на северо-запад, к старой промышленной зоне. — Точнее, — потребовал Батя, склоняясь к экрану. — Сейчас... — пальцы Багиры летали по клавиатуре. — Район заброшенного химкомбината. Там целый лабиринт цехов, подвалов, убежищ. Идеальное место для базы. — Готовь группу, — Батя уже хватался за рацию. — Вань, — Багира обернулась, и в её глазах стояла такая боль, что он замер. — Они уже там. Если мы сейчас пошлём группу напрямую — они её убьют. Надо действовать тихо. — Знаю, — отрезал Батя. — Но и ждать нельзя. Каждая минута... Он не договорил. В Центр ворвались Кот и Физик. Оба взмыленные, с красными глазами — не спали, не ели, только работали с того самого момента, как Уму увели. — Есть координаты? — выдохнул Кот. — Есть, — Багира развернула к нему монитор. — Химкомбинат. Старые цеха. Если они там — уйдут под землю. — Бизон где? — спросил Батя, оглядываясь. — В оружейке, — ответил Кот. — Снаряжение перебирает. Второй раз за час. Батя и Багира переглянулись. — Он сам не свой, — тихо сказал Кот. — Я его таким никогда не видел. Молчит, зубы сжал, только глаза горят. Страшно подойти. — А ты и не подходи, — жёстко ответил Батя. — Дай ему сосредоточиться. Он сейчас — наше главное оружие. Если кто и сможет её вытащить — только он. В этот момент дверь распахнулась, и вошёл Бизон. Он был в полной боевой выкладке, но дело было не в снаряжении. Дело было в лице. Каменное, замкнутое, но такое, что даже Кот, видавший виды, невольно отступил на шаг. В глазах Бизона горело что-то страшное — холодное, лютое, нечеловеческое. Так смотрят звери, у которых украли детёныша. — Координаты, — сказал он глухо, подходя к столу. Голос сел, сорван — то ли от крика, то ли от долгого молчания. Багира развернула карту. Ткнула пальцем. — Вот здесь. Старый цех . Под ним — подвалы, ещё с советских времён. Если они там — вход только один. Охрана, скорее всего, по периметру. — Сколько их? — По данным перехвата — не меньше пятнадцати. Плюс те, кто внутри с ней. Бизон кивнул. Молча. Только желваки заходили на скулах. — Беру Кота, Муру, Физика, — отрывисто бросил он. — Иду на разведку. Основная группа пусть ждёт в двух километрах, будет готова на подхват. — Борис, — Батя положил руку ему на плечо. — Ты уверен, что справишься? Может, стоит... — Я сказал — иду, — перебил Бизон, и в голосе его было столько стали, что Батя отдёрнул руку. — Я её потерял. Я и верну. Он развернулся и вышел, не прощаясь. В Центре повисла тишина. Багира смотрела на монитор, где удалялась фигура Бизона, и кусала губы, чтобы не разреветься. Кот и Физик переглянулись. — Если с ней что-то случится, — тихо сказал Кот. — Он их всех положит. Голыми руками. — Если с ней что-то случится, — так же тихо ответил Физик, — он сам не захочет жить. Батя сжал кулаки. — Работаем, — скомандовал он. — Обеспечьте прикрытие с воздуха. И чтобы ни одной лишней секунды. Они уходят — мы их берём. Там наша девочка. И если мы её не вытащим... Он не договорил. И не надо было.

***

Пять часов спустя. Химкомбинат. Окрестности. Стемнело. Старые цеха высились чёрными громадами на фоне звёздного неба. Группа Бизона залегла в ста метрах от цели, в густых зарослях бурьяна. — Вижу троих на вышке, — прошептала Мура, отрываясь от прицела. — Двое у входа. Ещё четверо патрулируют периметр. — Внутри? — спросил Бизон. — Данных нет, — отозвался Физик, колдуя над сканером. — Но подвалов море и должено быть прямо под цехом. Если они её там держат — вход через левое крыло. Бизон смотрел на тёмные окна цеха. Где-то там, в глубине, была она. Одна. Среди этих тварей. Без защиты, без надежды. — Работаем тихо, — приказал он. — Снимаем часовых, проходим внутрь, зачищаем. Никакой стрельбы до последнего. Если услышат — убьют её сразу. Всем понятно? — Так точно, — ответили трое в один голос. — Тогда пошли. Четыре тени отделились от земли и бесшумно скользнули в сторону цеха. Ночь приняла их в свои объятия, и только ветер шелестел в сухой траве, заметая следы. Где-то далеко, в штабе КТЦ, Багира смотрела на монитор, где маленькие точки — бойцы группы — приближались к цели. Рядом стоял Батя, сжимая в руке крестик, который носил всегда под формой. — Только вытащите её, — прошептала Багира. — Только вытащите, ребята. А в тёмном подвале, прикованная к стене, Ума вдруг открыла глаза. Сердце забилось чаще. Она не знала, не могла знать, но чувствовала — кожей, каждой клеточкой израненного тела. «Он рядом». И эта мысль дала сил не сломаться. Снова.

***

Наверху, в развалинах старого цеха, Физик замер, прижав палец к наушнику. Сквозь треск помех пробивались голоса — двое мужчин переговаривались неподалёку, укрывшись за ржавым контейнером. — ...я тебе говорю, эта спецназовка — огонь! — голос того самого Серого, который снимал всё на телефон. — Шеф сказал, после разберёмся, но я бы и сейчас не отказался. Ты б видел, какая она там висела... Смотри на видео снял? — Давай, пока время есть, — ответил второй, по голосу — постарше, прокуренный. Физик бесшумно скользнул назад, к Бизону. Доложил коротко, ёмко, как учили. Бизон слушал, не меняясь в лице. Только желваки заходили на скулах. — Взять тихо, — приказал он, и голос его был страшен — ровный, холодный, как лёд. — Привести сюда. Живым. И телефон чтобы был. Кот и Физик исчезли в темноте. Вернулись через пять минут, волоча упирающегося Серого. Второго оставили в кустах — связанным и без сознания. Серого бросили на колени перед Бизоном. Тот даже не пытался вырываться — только смотрел то на одного, то на другого, пытаясь понять, кто главный. Физик молча протянул Бизону телефон. Экран ещё светился — видео не успело закрыться. Бизон взял телефон. Посмотрел. И мир вокруг перестал существовать. На экране была Она. Прикованная к стене. Растрёпанная, в разорванной одежде. Лысый ублюдок с ножом проводил лезвием по её щеке. По шее. По груди. Она дёргалась, мычала сквозь ленту, пыталась вырваться — а они смеялись. Снимали. Комментировали. Обсуждали, как будут её "ужинать". У Бизона перехватило дыхание. Перед глазами поплыло. На секунду — всего на секунду — он позволил себе представить, что она чувствовала в тот момент. Страх. Боль. Унижение. Отчаяние. А потом внутри что-то оборвалось. И на месте этого обрыва разверзлась чёрная, ледяная пустота. В ней не было места жалости, сомнениям, человечности. Только ярость. Лютая, первобытная, звериная. Он поднял глаза на Серого. Тот побелел. Потому что в глазах Бизона не было ничего человеческого. Только смерть. — Где она? — голос Бизона звучал ровно, почти спокойно. Но от этого спокойствия кровь стыла в жилах. — Я... я не... — залепетал Серый. Бизон шагнул к нему. Медленно, как хищник, приближающийся к жертве. Выхватил пистолет, приставил ствол ко лбу бандита. Холодный металл вдавился в кожу. — Я спросил, — всё тем же ледяным тоном произнёс Бизон. — Где. Она. Серый сглотнул, зажмурился на секунду, но потом вдёт — то ли от страха, то ли от отчаяния — засмеялся. Нервно, истерично. — А не поужинал, — выдавил он сквозь смех. — Жалко, да? Такая девка пропадает... Он не договорил. Бизон убрал пистолет и коротко, без замаха, ударил его в солнечное сплетение. Серый сложился пополам, хватая ртом воздух. Кот и Физик едва успели подхватить его, чтобы не упал. — Я спросил, — повторил Бизон, наклоняясь к самому его уху, — в каком подвале? Серый поднял голову. В глазах его плескался ужас, смешанный с тем самым безумным весельем приговорённого. — Всё равно не успеешь, — выдохнул он. — Твою шлюшку уже разбирают по косточкам. Шеф там, Хвост... они её сейчас так отделают... Кот и Физик переглянулись. Они видели Бизона в бою, видели злым, видели яростным. Но такого — никогда. Глаза командира налились кровью. Не метафорически — буквально. Красные прожилки проступили на белках, делая взгляд безумным. Бизон схватил Серого за горло, рванул вверх, приставил пистолет к подбородку. — Говори, — прошипел он. — Или до камеры не доедешь. Прямо здесь оставлю. Крысам на корм. Удар. Ещё один. Серый захрипел, закашлялся кровью. — В седьмом! — выкрикнул он, ломаясь. — В седьмом подвале! Вход с левой стороны цеха, там лестница вниз, три пролёта... Бизон разжал пальцы. Серый рухнул на землю, свернувшись калачиком. — Вяжите, — бросил Бизон, уже разворачиваясь. — И за мной. Быстро. Седьмой подвал. Тьма здесь была густой, как смола. Только одна тусклая лампа под потолком освещала центр помещения, бросая жёлтые блики на бетонные стены, покрытые плесенью. Ума висела на цепях. Всё, что осталось от её формы — лохмотья. Футболка была разрезана от ворота до низа, болталась на плечах жалкими тряпками, едва прикрывая тело. Спортивный топ, который был под ней, тоже разорван — одна лямка висела, обнажая плечо и часть груди. Кожа в прорехах была исполосована тонкими, уже запёкшимися порезами — лысый явно получал удовольствие от процесса. Она не плакала. Слёз уже не осталось. Только смотрела перед собой пустыми, остановившимися глазами, и ждала. Чего — сама не знала. Смерти? Избавления? Чуда? Лысый стоял перед ней, довольно улыбаясь. Он убрал нож — на время. Теперь его руки, грубые, мозолистые, гладили её по плечам, спускаясь ниже, к талии. — Хорошая, — бормотал он, склоняясь к её шее. — Какая же хорошая. Я таких давно не пробовал. Элита, блин. Спецназ. А висит, как кукла, и ничего не сделает. Он поцеловал её в шею — влажно, отвратительно. Ума дёрнулась, замычала, но цепи не пустили. Только клацнули, впиваясь в запястья глубже. — Брыкается, — довольно констатировал лысый. — Нравится мне это. Значит, живая. Значит, будет реакция. Его рука скользнула по её телу ниже, к животу, к краю разорванных штанов. Ума зажмурилась, собирая последние силы, чтобы не закричать. В голове билась одна мысль: «Только не сломаться. Только не показать, как страшно. Он не получит этого удовольствия». Второй — Хвост — стоял у двери, подпирая стену плечом, и смотрел на происходящее с хищной ухмылкой. Он ждал своей очереди. Ждал, когда шеф наиграется. — Шеф, — окликнул он. — Ты там побыстрее, а то я тоже хочу попробовать. А то Серый с телефоном всё пропустит. — Успеешь, — отмахнулся лысый, не отрываясь от Умы. — На всех хватит. Она ж у нас выносливая, спецназовка. Он снова потянулся к её губам, чтобы поцеловать — прямо через ленту, издевательски, смакуя унижение... И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Очередь из автомата прошила пространство. Хвост, стоявший у двери, даже не успел понять, что произошло — пули разорвали его грудь, и он осел на пол, заливая бетон кровью. Лысый рванулся, выхватывая нож, и в долю секунды приставил лезвие к горлу Умы. Холодная сталь вдавилась в кожу — ещё чуть-чуть, и брызнет кровь. — Ни шагу! — заорал он, вглядываясь в темноту дверного проёма. — Или я режу её! Из темноты выступила фигура. Высокая, широкая в плечах, с автоматом в руках. Глаза горели бешенством, лицо застыло маской. Бизон. Он не сказал ни слова. Просто поднял автомат. Выстрел — и лысый даже не успел дёрнуть ножом. Пуля вошла точно между глаз, разметав содержимое черепа по стене. Тело рухнуло, как мешок с костями. Нож со звоном покатился по бетону. Бизон рванул к Уме. Руки дрожали — первый раз в жизни. Он рванул цепи, но они не поддавались. Тогда он заорал, не оборачиваясь: — Кусачки! Быстро! Кот уже был рядом. Лязг металла — и цепи упали. Ума осела бы, если бы Бизон не подхватил её. Она была лёгкой, почти невесомой, и вся дрожала — то ли от холода, то ли от шока. — Всё, — зашептал он, прижимая её к себе. — Всё, слышишь? Я здесь. Мы пришли. Я тебя не отдам. Никому не отдам. Она смотрела на него мутными глазами, пытаясь сфокусироваться. Губы, заклеенные лентой, беззвучно шевельнулись. Он осторожно, бережно содрал ленту. Она вдохнула — жадно, со всхлипом. — Би... зон... — выдохнула она. И глаза закрылись. Сознание оставило её. Бизон поймал её, не давая упасть. На секунду замер, глядя на это измученное, бледное лицо. На порезы, на синяки, на кровь. И в груди что-то оборвалось. Он сдёрнул с себя разгрузку, потом гимнастёрку — быстро, рвано. Осторожно, как величайшую драгоценность, накинул тёплую ткань на её обнажённое тело, запахнул, укутал. Поднял на руки — легко, будто она ничего не весила. — Пацаны, — голос его сел, но звучал твёрдо. — Уходим. Быстро. Кот и Физик, уже зачистившие помещение, обернулись. Увидели командира с Умой на руках. Увидели его лицо. И поняли — сейчас лучше не задавать вопросов. — Циклон, — бросил Бизон на ходу, уже выходя из подвала. — Пусть работают. Здесь всё убрать. Чтоб ни следа. — Понял, — кивнул Физик, хватаясь за рацию. Они вышли в ночь. Наверху их уже ждала группа прикрытия. Бизон, не останавливаясь, прошагал к броневику, аккуратно уложил Уму на носилки, которые мигом подставила Мура. — Живая? — выдохнула она. — Живая, — ответил Бизон. И в этом коротком слове было столько всего, что Мура отвернулась, чтобы никто не видел её глаз. Броневик рванул с места, унося их прочь от этого проклятого места. Мура сидела рядом с Умой, держа её за руку, и смотрела на неё, не отрываясь. — Только живи, — шептала она. — Только живи, слышишь? Мы ещё не наговорились. Я тебе ещё столько не сказала... Она не отвечала. Но её пальцы слабо сжали ее ладонь в ответ. Где-то позади, в седьмом подвале, уже работали люди Циклона, стирая все следы недавнего кошмара. А впереди была дорога — долгая, трудная, но ведущая домой.