Часть 25. Заговор

VIP-зона закрытого бара встретила Александра Сергеевича запахом дорогого табака и приглушённым светом. Охрана — двое крепких парней в чёрных костюмах — осталась у входа, застыв по стойке «смирно». Александр Сергеевич вошёл один. Поправил запонки — золотые, с фамильным вензелем. Оглядел зал. Сергей сидел в углу, в кожаном кресле. Пиджак валялся на соседнем стуле, галстук ослаблен. Перед ним — пустая бутылка виски и полный бокал, который он уже не мог поднести ко рту ровно. Руки дрожали. Глаза были мутными, красными, но когда он увидел отца — в них мелькнуло не удивление, не испуг, а что-то вроде облегчения. Как у ребёнка, который наконец дождался взрослого, чтобы тот решил всё за него. — Здравствуй, Сергей, — сказал Александр Сергеевич, останавливаясь напротив. Не сел. Смотрел сверху вниз. — Здравствуй, батя, — Сергей мотнул головой. — Присоединишься? Отец не ответил. Смотрел на пустую бутылку, на опрокинутый бокал, на сына — потерянного, пьяного, жалкого. — Ты чего здесь делаешь? — спросил он. Голос был спокойным, холодным, как лёд. Но в нём чувствовалось напряжение — как у сжатой пружины. — Отдыхаю, — Сергей развёл руками. — Видишь же. — Отдыхаешь, — повторил отец. — А где твой сын? Где Даня? Сергей поморщился, отмахнулся. — С матерью. Спит уже. — А этот? — Александр Сергеевич прищурился. — Военный. Который теперь с ними живёт? Сергей дёрнулся. Поставил бокал на стол — резко, виски плеснул через край. — Откуда знаешь? — спросил он. — Я всё знаю, — спокойно ответил отец. — Ты забываешь, Сергей. Я Богданов. У меня есть глаза и уши везде. Особенно когда речь идёт о моём наследнике. Сергей усмехнулся — пьяно, горько. — Наследнике. Даня — твой наследник. А я — так, промежуточное звено. — Не путай, — отрезал Александр Сергеевич. — Ты — мой сын. Я вложил в тебя деньги, время, связи. Ты — мой проект. Но Даня — продолжение. И я не позволю какому-то мужику в форме встать между ним и нами. — И что ты предлагаешь? — спросил Сергей. — Я уже пробовал. Говорил с ней. Говорил с ним. Бесполезно. — Значит, плохо говорил, — сказал отец. Он наконец сел — напротив, положив руки на колени. Вся его поза дышала властью. — Ты — Богданов. Ты не просишь. Ты требуешь. Ты не договариваешься. Ты ставишь условия. — Она не поддаётся на условия, — сказал Сергей. — У неё есть он. Она его любит. — Любит? — Александр Сергеевич усмехнулся. — Какая разница, любит или нет? Любовь — это химия. А деньги — это реальность. Ты можешь дать ей больше, чем он. — Она не хочет. — Значит, надо убрать его, — спокойно сказал отец. — Убери этого мужика. И всё встанет на свои места. Сергей замер. Бокал застыл на полпути ко рту. — Убрать? — переспросил он. — В смысле — убрать? — В прямом, — Александр Сергеевич посмотрел на сына в упор. — Ты понимаешь, о чём я. У тебя есть деньги. Есть связи. Есть люди, которые решают такие вопросы. Найми. Заплати. Сделай так, чтобы он исчез из их жизни. Навсегда. Сергей поставил бокал. Руки его больше не дрожали — они замерли. Глаза прояснились — от шока, от понимания. — Ты предлагаешь… убить его? — спросил он тихо. — Я предлагаю тебе решить проблему, — холодно ответил отец. — Этот человек мешает тебе вернуть сына. Мешает мне получить наследника. Мешает фамилии Богдановых. Он — препятствие. Препятствия убирают. — Это уголовщина, — сказал Сергей. — Если узнают… — А кто узнает? — Александр Сергеевич приподнял бровь. — Ты будешь действовать через третьих лиц. Никто не свяжет тебя с этим. Ты — ресторатор, успешный бизнесмен, отец, который борется за сына. А он — военный, у него полно врагов. Мало ли что случится? Несчастный случай. Нападение. Война, в конце концов. Сергей молчал. Смотрел на свои руки. В голове шумело — от виски, от слов отца, от того, что он сам уже давно думал об этом, но боялся себе признаться. — А если он не уйдёт? — спросил он. — Если он сильнее? — Все люди смертны, Сергей, — тихо сказал отец. — Даже герои. Он подался вперёд, голос его стал почти ласковым — опасным. — Ты хочешь получить наследство? Ты хочешь, чтобы Даня был с нами? Ты хочешь, чтобы фамилия Богдановых не угасла? Тогда действуй. Не жалей. Не сомневайся. Ты — мужчина. Ты — мой сын. Сергей поднял голову. В глазах его горело что-то — не страх, не отвращение. Решимость. — Как его убрать? — спросил он. Без дрожи. Без сомнений. Просто — вопрос технологии. Александр Сергеевич усмехнулся — удовлетворённо. — Наконец-то, — сказал он. — Наконец-то я слышу своего сына. — Я не хочу, чтобы он мучился, — сказал Сергей. — Просто чтобы исчез. Навсегда. — Это уже детали, — отец отмахнулся. — У нас есть люди. Проверенные. Не в первый раз. Дай мне пару дней — я всё организую. — А Олеся? — спросил Сергей. — Она будет искать. Она не успокоится. — А Олеся… — Александр Сергеевич задумался. — С Олесей мы поговорим отдельно. Когда она останется одна — без него, без поддержки — она будет сговорчивее. Мы предложим ей помощь. Деньги. Жильё. А потом, когда она успокоится, предложим переезд. К нам. — А если не согласится? — Согласится, — уверенно сказал отец. — Она — мать. Она захочет быть рядом с сыном. А сын будет с нами. Сергей кивнул. Взял бокал, допил остатки. Поставил на стол. — Ты уверен, что это сработает? — спросил он. — Это срабатывало всегда, — сказал Александр Сергеевич. — Деньги решают всё. А если не решают — решает сила. У нас есть и то, и другое. Он встал, поправил пиджак. — Через неделю этого мужика не будет, — сказал он. — А ты займись ребёнком. Будь рядом. Показывай, что ты отец. Чтобы, когда он исчезнет, ты был единственным, кто остался. — Понял, — кивнул Сергей. — И запомни, — отец посмотрел на него долгим взглядом. — Ты не просто убираешь конкурента. Ты спасаешь свою семью. Своё наследство. Свою фамилию. Думай об этом. А не о том, хороший он человек или нет. Это не важно. — Не важно, — повторил Сергей. — Вот и молодец, — Александр Сергеевич похлопал сына по плечу. — Отдыхай. Завтра начинаем работать. Он развернулся и пошёл к выходу. Охрана открыла дверь. Александр Сергеевич вышел — не прощаясь. Сергей остался один. Сидел в кожаном кресле, смотрел на пустую бутылку, на опрокинутый бокал. В голове крутилось: «Убрать. Убрать. Убрать». Он не чувствовал страха. Не чувствовал вины. Только холодную, пустую решимость. Ради наследства. Ради того, чтобы быть Богдановым. Он взял телефон. Нашёл контакт. Написал одно слово: «Приедь». И нажал «отправить».

***

Бар «La Vie» по вечерам превращался в место для своих. Не для тех, кто заходит на один коктейль. Для тех, кто живёт здесь — в этом полумраке, в запахе дорогого виски и табака, в тихом шёпоте о деньгах, контрактах и чужих слабостях. Сергей сидел за дальним столиком в VIP-зоне, отгороженный от основного зала тяжёлой бархатной портьерой. Здесь было тише. И темнее. И никто не видел, как его руки дрожат над стаканом с виски. Он думал об отце. О том разговоре. О холодном, спокойном голосе, который приказывал: «Убери этого мужика. Он мешает». Убери. Не «поговори». Не «договорись». Убери. Сергей сделал глоток. Виски обжёг горло, но он почти не чувствовал вкуса. Перед глазами стояло лицо Бориса — спокойное, уверенное, без страха. Просто мужик в форме. Какой-то военный. Из какой-то части под Кронштадтом. Какая разница? Важно, что он там, в Олесиной квартире, спит в её постели и играет с его сыном. «Настоящий папа», — сказал Даня. Сергей сжал стакан. Лёд звонко стукнулся о стекло. — Сергей? Ты здесь? Он поднял голову. Рядом стоял Антон — в расстёгнутом пальто, с красным от ветра лицом. Его друг. Тень, которая всегда появлялась, когда он был нужен. — Проходи, — Сергей кивнул на стул напротив. — Садись. Антон скинул пальто, повесил на спинку. Сел, оглядел стол — бутылка виски почти пустая, один стакан. Заказал себе такой же у официанта, который подошёл мгновенно. — Давно ты здесь? — спросил Антон. — Не помню, — честно ответил Сергей. — А надо бы помнить. У тебя завтра встреча с инвесторами. — Плевать, — перебил Сергей. — На инвесторов. На встречи. На всё. Антон замолчал. Посмотрел на друга внимательно, изучающе. — Что случилось? Сергей помолчал. Смотрел в стакан, на тёмную жидкость, на тающие кубики льда. — Мне нужно узнать кое-что, — сказал он наконец. — О чём? — Не о чём. О ком. Антон поднял бровь. Сергей поднял голову. В глазах его горел холодный, твёрдый огонь. — О мужике, который спит с моей бывшей женой. Который живёт с моим сыном. Который отодвинул меня на второй план. Военный. — Тот самый? Командир? — Тот самый. Борис. Борис Тарасов. Или Тарасов Борис Андреевич. Я не знаю точно. — И что ты хочешь о нём узнать? — Всё, что можно, — сказал Сергей. — Где живёт. Где бывает. Какие у него маршруты. Когда приезжает к Олесе, когда уезжает. С кем встречается. Чем дышит. Антон молчал. Смотрел на Сергея долго, пристально. — Военный — это сложно, — сказал он. — У них режим, графики, командировки. Но можно. Есть у меня один знакомый. Бывший опер. Сейчас частным сыском занимается. Он сможет пробить его по базам. Фамилия, имя — этого достаточно, чтобы найти остальное. — Адрес, маршруты? — Если он не скрывается — найдёт. Военные обычно не парятся. Живут там, где прописаны. Ездят по одним и тем же дорогам. Заправляются на одних и тех же заправках. Это не шпионы. Сергей кивнул. Налил себе ещё виски. Выпил залпом. — Тогда надо узнать, — сказал он. — Где живёт. Где бывает у Олеси. Как часто приезжает. Когда уезжает. Всё. — Понял, — Антон достал телефон. — Давай всё, что знаешь. Фамилия, имя, город, где служит — Кронштадт, ты говорил. Часть какая-то, но это неважно. Этого достаточно, чтобы начать. — Тарасов Борис Андреевич, — сказал Сергей. — Подполковник или капитан второго ранга, я точно не знаю. Служит под Кронштадтом, где то. Ну раньше служил вроде как с Олеськой там. Сейчас может где нибудь в другом месте. Не интересовался. Для меня он просто военный. — Понял. — переспросил Антон. — Найдём. — Мне нужно знать, когда он бывает у Олеси, — сказал Сергей. — Каждый его приезд. И когда уезжает. И где он живёт сам и где работает. В Питере или в Кронштадте. Я хочу знать его маршруты. — Сделаем, — кивнул Антон. — Мой человек сможет установить наблюдение. Не сразу, но через пару дней будет первая информация. Адрес, маршруты, привычки. Может быть, даже камеры по пути посмотрит, если понадобится. — Мне нужно всё, — повторил Сергей. — Всё так всё, — Антон убрал телефон. — Ты заплатишь, и он будет работать. Он дорогой, но качественный. — Деньги не проблема. — Я знаю. — Антон взял бутылку, налил себе. — Ты бы хоть поел. А то на одних парах сидишь. — Не хочется. — А надо, — Антон сделал глоток. — Силы нужны. Ты начинаешь игру, Сергей. А в игре надо думать головой, а не желудком. — Какую игру? — спросил Сергей. — Ту, которую ты сам выбрал, — спокойно ответил Антон. — Ты хочешь получить наследство. Ты хочешь убрать конкурента. Значит, надо знать о нём всё. Как дышит, как спит, как ходит в магазин. Это информация. Без неё ты слепой. Сергей молчал. Смотрел на свои руки. Они больше не дрожали. — Ты прав, — сказал он. — Надо знать всё. — Вот и не распускай нюни, — Антон допил виски, поставил стакан. — Через пару дней я всё узнаю. Борис Тарасов — не призрак. Он живёт среди людей. Значит, есть следы. Адреса, чеки, камеры. Всё это можно найти. — Спасибо, — сказал Сергей. — Не за что, — Антон встал, надел пальто. — Ты только… не делай глупостей, пока информации нет. Сиди, пей, но не лезь к нему. Не провоцируй. Пусть он думает, что всё спокойно. — Хорошо, — кивнул Сергей. — Через пару дней позвоню, — сказал Антон и вышел. Сергей остался один. Сидел, смотрел на пустую бутылку, на грязный стакан, на отражение своего лица в тёмном окне. — Борис Тарасов, — прошептал он. — Просто военный. У тебя есть адрес. Есть маршруты. Есть привычки. Я узнаю всё. Каждый твой шаг. Он не знал, что сделает с этой информацией. Но знал — пригодится. Обязательно. За окном темнело. Впереди была долгая, холодная ночь. И ещё более холодная игра.

***

Шесть часов утра. Борис открыл глаза за секунду до того, как зазвонил будильник. Тело сработало раньше разума — привычка, вбитая годами службы, когда каждая секунда могла стоить жизни. Он потянулся к телефону на тумбочке, чтобы сбросить сигнал, но замер. Он не в казарме. Он у неё. Диван был старым, продавленным, пружины впивались в спину, но он не замечал этого уже третью ночь подряд. Рядом, свернувшись калачиком, спала Олеся. Сегодня она осталась с ним — не ушла в свою спальню, не спряталась за закрытой дверью. Просто легла рядом, уткнулась носом ему в плечо, и уснула. Сразу. Как будто ждала этого момента всю жизнь. Борис лежал, боясь пошевелиться. Смотрел на неё. Волосы разметались по подушке — тёмные, спутанные, с лёгким запахом её шампуня. Он помнил этот запах. Он снился ему все пять лет. Ресницы чуть дрожали — ей снилось что-то хорошее, потому что губы сложились в лёгкую, почти невидимую улыбку. Кожа на щеке была гладкой, тёплой, с лёгким румянцем — она не красилась, и ему нравилось это. Натуральное. Настоящее. Её. Он протянул руку, осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос с её лица. Она вздохнула во сне — глубже, ровнее — и прижалась к нему ближе. Он чувствовал, как бьётся её сердце — спокойно, ровно, в унисон с его. Чувствовал тепло её тела сквозь тонкую футболку. Чувствовал, как её дыхание касается его ключицы — тёплое, чуть влажное. Неужели это правда? — подумал он. Неужели она здесь? Неужели я здесь? Из соседней комнаты доносилось тихое, ровное дыхание Данила. Мальчик спал, прижимая к себе пластмассовый кораблик. Дверь была приоткрыта — Олеся всегда оставляла её открытой, чтобы слышать, если сын проснётся. Борис видел в щель край кровати, одеяло, которое сползло на пол. Он ворочался во сне — как все дети. Борис улыбнулся. И почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь — любовь была всегда. Что-то другое. Покой. Наконец-то. Он не заметил, как прошло время. Свет за окном изменился — с тёмно-синего на серый, с серого на бледно-розовый. Город просыпался. Где-то за стеной сосед включил воду, послышался глухой шум труб. Кто-то наверху заходил — тяжёлые шаги, скрип половиц. Обычное утро. Обычная жизнь. Которой у него не было. Борис осторожно, стараясь не разбудить Олесю, выскользнул из-под одеяла. Ноги ступили на холодный пол — он поморщился, но не издал ни звука. Нашёл штаны, натянул их. Футболку — ту самую, в которой спал — оставил. Прошёл на кухню. Кухня была маленькой, тесной, с облезлым фартуком над раковиной и старым фикусом на подоконнике. На стенах — рисунки Данила, прилепленные на скотч. Корабли. Море. Чайки. На холодильнике — магнит в виде маяка и расписание занятий в садике. Всё чужое. И одновременно — своё. Он уже привык. Уже знал, где лежат кружки, где чай, где сахар. Уже знал, что плита капризничает и зажигается с третьей попытки. Борис поставил чайник. Пока грелся, подошёл к окну. Двор был пустым. Только редкие прохожие — женщина с коляской, мужчина с собакой, старушка, которая каждое утро сидела на скамейке у подъезда и смотрела на мир осоловелыми глазами. На качелях — никого. В песочнице — пусто. Город спал. Чайник щёлкнул, выключаясь. Борис заварил кофе — растворимый, потому что другого не было. Пить не хотелось. Он держал кружку в руках, глядя на пар, который поднимался над чёрной жидкостью, и думал о том, что сегодня на базе учения. Сармат уже, наверное, построил группу. «Нерпа» ждала командира. Он не имел права опаздывать. Но и уезжать не хотелось. Он сделал глоток. Кофе был горьким, слишком горячим — обжёг язык. Он не заметил. Смотрел на дверь в спальню, за которой спала Олеся. Смотрел на дверь в детскую, где спал Даня. И чувствовал, как внутри что-то сжимается — от нежности, от боли, от того, что он должен уехать. — Надо, — сказал он себе. — Работа. Поставил кружку в раковину. Прошёл в комнату. Олеся не проснулась. Лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы рассыпались по подушке — тёмные, густые, такие мягкие на ощупь. Одеяло сползло, открывая плечо — голое, гладкое, с тонкой родинкой чуть выше ключицы. Борис смотрел на неё, и в груди у него всё переворачивалось. Он наклонился, поцеловал её в лоб. Губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи. Она пахла сном и ею — той самой, неповторимой. — Я уехал, — прошептал он. — Вернусь вечером. Она что-то пробормотала во сне — неразборчивое, тёплое — и улыбнулась. Он не знал, ей ли, ему ли, сну ли. Но сердце его пропустило удар. Он выпрямился. Постоял секунду. Потом вышел. В коридоре надел куртку — его куртка висела рядом с её, маленькая Данилина — отдельно, на нижнем крючке, потому что сам он не доставал. Ботинки — у порога. Ключи — в кармане. Телефон — там же. Он посмотрел на дверь в детскую. Даня спал, раскинув руки, одеяло сползло на пол. Борис зашёл, поправил одеяло, укрыл мальчика. Постоял секунду. Потом вышел. Квартира встретила его тишиной. Только часы на стене тикали — тик-так, тик-так — и где-то за стеной шумела вода. — Хорошего дня, — сказал он пустоте. И вышел.

***

Восемь часов утра. Олеся проснулась от того, что в дверь позвонили.Она села на диване, спросонья не понимая, где находится. Секунду хлопала ресницами, оглядывая комнату — чужие шторы, чужие рисунки на стенах, чужой запах. Потом вспомнила. Диван. Борис. Ночь. Она повернула голову — рядом было пусто. Подушка смята, одеяло откинуто, на простыне осталась вмятина — там, где он лежал. Она провела рукой — ткань была холодной. Он уехал давно. Звонок повторился. Настойчивее. Олеся встала, накинула халат — старый, махровый, который помнил ещё их жизнь с Сергеем. Посмотрела на часы — восемь утра. Кого принесло в такую рань? Борис вернуться не мог — он только уехал. Даня спал — у него садик только к девяти. Может быть, соседка? Или курьер? Она пошла открывать. На пороге стоял Сергей. В дорогом чёрном пальто, расстёгнутом, под которым виднелся серый костюм и белая рубашка без галстука. В одной руке — огромный букет алых роз, завёрнутый в прозрачную плёнку. В другой — бумажный пакет с логотипом дорогой кондитерской. На лице — улыбка, которая не доходила до глаз. — Доброе утро, — сказал он. — Я не рано? Олеся не посторонилась. Стояла, сжимая край халата, и смотрела на него. В голове было пусто — от неожиданности, от того, что она только что проснулась, от того, что её разбудили. — Что ты здесь делаешь? — спросила она. Голос был хриплым, сонным. — Приехал помочь. Отвести Даню в садик. — Я сама отвожу. — Знаю. Но сегодня я хочу. — Он шагнул вперёд, но она не пустила. Остановился в дверях, переминаясь с ноги на ногу. — Можно войти? Холодно. Олеся посмотрела на него. На розы — алые, огромные, их было слишком много для такого маленького букета. На пакет — там, наверное, были макаруны или эклеры, которые Даня обожал. На его лицо — уставшее, с красными глазами, с лёгкой щетиной, которую он не сбрил сегодня утром. — Заходи, — сказала она и посторонилась. Сергей вошёл. Повесил пальто на вешалку — рядом с курткой Бориса. Увидел её. На секунду его лицо дёрнулось — бровь приподнялась, губы сжались. Но он быстро взял себя в руки. — Он уже уехал? — спросил как бы невзначай, кивая на куртку. — Да, — коротко ответила Олеся. — На работу. — Рано встают военные, — Сергей прошёл на кухню, поставил цветы на стол. Они были такими огромными, что заняли полстолешницы. — Чаю дашь? — Давай покороче, Сергей. Мне Даню собирать. — Я помогу. Она хотела сказать «не надо». Хотела сказать «уходи». Хотела сказать «я справлюсь сама, как справлялась пять лет». Но посмотрела на него — уставшего, потерянного, с этим букетом, который он купил, наверное, в единственной работающей в такую рань цветочной лавке — и передумала. — Хорошо, — сказала она. — Поможешь. Я его разбужу. Сиди, пей чай. Она вышла. Сергей остался на кухне один. Огляделся. Одна кружка в раковине — его, наверное .Тарелка — одна. Вилка — одна. Значит, завтракали не вместе. Чайник — тёплый, только что кипятили. На столе — крошки от хлеба и пятно от кофе, которое кто-то не вытер. Он представил, как они сидят здесь. Как он — этот Борис — пил кофе. Как она сидит напротив, в этом халате, сонная, с растрёпанными волосами. Как они разговаривали — о чём? О погоде? О Дане? О том, что будут делать вечером? Как он, наверное, целует её перед уходом. Как она улыбнулась. Сергей сжал край стола. Пальцы побелели. Он здесь был чужим. В своей собственной семье. — Не отдам, — прошептал он. — Ничего не отдам. Из комнаты донёсся голос Олеси — тихая, ласковая, та самая, которой она будила Даню, когда они жили вместе. Он закрыл глаза. — Дань, вставай, солнышко. В садик пора. — Не хочуууу… — Вставай, я сказала. Папа приехал, он тебя отведёт. Тишина. Потом шорох — одеяло, простыня. Потом топот босых ног по паркету. И крик: — Папа! Папа приехал! Даня влетел на кухню — в пижамных штанах с машинками, в футболке с корабликом, растопырив руки. Волосы торчали в разные стороны, щёки горели, глаза — огромные, счастливые. Сергей присел, поймал его, обнял. Маленькое, тёплое тело прижалось к нему, ручки обхватили шею. Он почувствовал, как пахнет сын — сном, детским шампунем и чем-то сладким. — Папа! А ты надолго? А ты меня в садик? А дядя Боря… — Дядя Боря уехал на работу, — перебил Сергей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не хотел, чтобы сын слышал, как дрожит его голос. — А я тебя отведу. Хорошо? — Хорошо! — Даня засиял. — А потом ты меня заберёшь? — Сегодня нет. Сегодня мама заберёт. Но я приду завтра. — Обещаешь? — Обещаю. — Настоящее обещание? — Настоящее. Даня кивнул, серьёзно, по-взрослому, и снова повис на его шее. Сергей держал сына и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, тяжёлое. Не злость — нет. Отчаяние. Смешанное с ревностью. И с чем-то ещё, чему он не мог дать названия. Не отдам, — повторил он про себя. — Никому. Ни этому военному. Ни его футболке. Ни его кружке в моей раковине. Никому. Олеся стояла в дверях, смотрела на них. На сына, который обнимал отца, которого видел раз в неделю. На мужчину, который когда-то был ей мужем. Они были такими чужими — и такими близкими. Даня не знал, что происходит между взрослыми. Он просто любил. Обоих. — Дань, иди одевайся, — сказала она. — Мы опаздываем. — Я сам! — Даниил соскочил с колен отца и умчался в комнату. Топот, шорох, радостное «А где мои носки?» — он уже забыл про взрослых, утонув в процессе сборов. В кухне повисла тишина. Сергей стоял посреди маленькой кухни, смотрел на Олесю. Она — в дверях, скрестив руки на груди. Между ними — стол с букетом роз, пакет из кондитерской, две кружки в раковине. И куртка Бориса на вешалке в коридоре — серая, неброская, с погонами. — Уютно у вас, — сказал Сергей. Голос его звучал ровно, но Олеся слышала, что стоит за этой ровностью. — По-домашнему. — Что ты хочешь, Сергей? — спросила она устало. — Зачем пришёл? — Я сказал — помочь. Отвести Даню. — Ты можешь помочь, не приходя в восемь утра. — А когда? Когда его нет? — Сергей усмехнулся — криво, болезненно. — Когда он спит на твоём диване, а я стою за дверью и слушаю, как ты с ним разговариваешь? Как смеёшься? Как… — Хватит, — перебила Олеся. — Не хватит, — сказал Сергей. — Я его отец. Я имею право быть здесь. Не только он. Только он. — Я не говорю, что не имеешь, — ответила Олеся. — Я говорю — предупреждай. Не вламывайся в восемь утра с цветами, когда я ещё сплю. Когда мы не ждали. — Мы — это ты и он? — Мы — это я и Даня, — твёрдо сказала Олеся. — Борис здесь не живёт. Он приходит в гости. Сергей посмотрел на куртку на вешалке. На ботинки у порога — большие, мужские, не его. — В гости, — повторил он. — Конечно. Олеся не ответила. Она знала, что он не верит. И не собиралась его переубеждать. Сергей подошёл к окну. Смотрел на двор — серый, мокрый, с редкими прохожими. На качели, на которых прошлым летом он качал Даню. Давно. Очень давно. — Я хочу, чтобы мы были семьёй, — сказал он тихо. — Ты, я, Даня. Как раньше. — Раньше не было семьи, Сергей. Была иллюзия. — А теперь? — Он повернулся к ней. В глазах его стояло что-то — боль, надежда, отчаяние. — Теперь поздно, — сказала Олеся. — Не поздно, — сказал он. — Пока я жив — не поздно. Из комнаты выбежал Даня — одетый, с рюкзаком за спиной, в шапке, натянутой на одно ухо. — Я готов! — закричал он. — Папа, пошли! Я уже всё сам! И носки нашёл! И штаны! И… — Молодец, — сказал Сергей, наклоняясь и поправляя ему шапку. — Настоящий мужчина. — Ага! — Даня схватил его за руку, потащил к выходу. Сергей взял пальто, надел. На пороге обернулся. — Тебя не заменить, — сказал он Олесе. — Никто не заменит. Никогда. И вышел. Олеся осталась на кухне одна. Смотрела на цветы — алые, огромные, пахнущие чем-то сладким, приторным. Взяла их, поставила в раковину. Не хотела, чтобы Даня видел. Не хотела, чтобы Борис спрашивал. Потом села на стул, обхватила руками кружку — остывшую, пустую. Смотрела в стену. — Никто и не заменяет, — сказала она пустоте. — Просто ты ушёл. А он пришёл. В комнате затихло. Только часы на стене тикали — тик-так, тик-так. И где-то за стеной сосед включил телевизор — голоса, музыка, чужой смех. Олеся встала, выключила свет. Пошла в комнату. Надо было убраться. Собраться с мыслями. Ждать вечера. Ждать Бориса.

***

Дорога до садика заняла десять минут. Сергей вёл машину медленно, аккуратно — не потому, что боялся пробок или камер. Потому что не хотел, чтобы этот момент кончался. Даня сидел сзади, пристёгнутый, и болтал без остановки. — …а дядя Боря сказал, что мы построим самый большой корабль! Из трёх тысяч деталей! Три тысячи, папа! Ты представляешь? Там есть мачты, и паруса, и даже пушки! Настоящие! Ну, не настоящие, а пластмассовые. Но они стреляют! Маленькими такими шариками. Дядя Боря сказал, что мы будем стрелять по мишеням. А потом… — Дань, — перебил Сергей, не поворачивая головы. — А дядя Боря часто у вас бывает? — Часто! — счастливо ответил Даня. — Он теперь почти каждый день приходит. А иногда ночует. У него есть своя зубная щётка в ванной! И тапочки! Сергей сжал руль. — А мама? — спросил он. — Мама рада? — Да! — Даня закивал, хотя Сергей не видел. — Она улыбается. И смеётся. А раньше она не смеялась. Только когда я шутил. А теперь она смеётся даже когда дядя Боря просто входит. Она его любит, да? — Наверное, — выдавил Сергей. — А я тоже его люблю, — сказал Даня. — Он добрый. И сильный. И он меня на плечи сажает. А ты меня сажал? Давно. Я помню. Ты меня сажал, когда мы на футбол ходили. А потом перестал. — Я был занят, — сказал Сергей. — Дядя Боря тоже занят, но он приходит, — просто ответил Даня. — Он говорит, что работа — это работа, а семья — это семья. И что надо уметь разделять. Сергей молчал. Смотрел на дорогу. На серое небо. На мокрый асфальт. — Пап, а ты перестанешь быть занятым? — спросил Даня. — Ты будешь приезжать чаще? — Буду, — сказал Сергей. — Обещаю. — А ты не обманешь? Сергей хотел сказать «нет». Хотел сказать «никогда». Но вспомнил, сколько раз уже обещал. И сколько раз не приезжал. — Постараюсь, — сказал он. Даня замолчал. Сергей чувствовал его взгляд — в зеркале заднего вида, в отражении маленьких, серьёзных глаз. — Пап, — сказал Даниил. — М? — А ты не злись на дядю Борю, — сказал он. — Он хороший. Он тебя не обижает. Сергей выдавил улыбку. — Я не злюсь. — Врёшь, — сказал Даня. — Я вижу. У тебя руки трясутся. Сергей посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали — мелко, противно, не слушаясь. — Всё хорошо, — сказал он. — Просто холодно. — Ага, — сказал Даня. — Холодно. Они подъехали к садику. Сергей остановился, не выключая двигателя. — Приехали, — сказал он. Даня отстегнул ремень, вылез из машины. Оббежал её, заглянул в окно. — Пап, а ты зайдёшь? — спросил он. — Нет. Я спешу. — А когда придёшь? — Завтра. — Обещаешь? Сергей посмотрел на сына. На его серьёзное лицо, на доверчивые глаза, на шапку, которая снова съехала набок. — Обещаю, — сказал он. Даниил кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я буду ждать. Он помахал рукой и побежал к воротам садика, где уже ждала воспитательница. Сергей смотрел ему вслед, пока мальчик не скрылся за дверью. Потом нажал на газ и уехал. Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего. Только пустоту. И где-то глубоко — ярость. Холодную, липкую, готовую выплеснуться. Он достал телефон. На экране — сообщение от Антона. «Информация по твоему вопросу. Через час буду у тебя. Жди». Сергей убрал телефон, нажал на газ сильнее. Всё начиналось.