+++++++++
____________________________
Музыка: Sting - Shape Of My Heart
____________________________
+++++++++
Никогда прежде запах старой палатки не казался таким блаженным.
После того, как лёгкие едва не отказали под натиском вони и зрелищ в центральном здании — там, где Демиург превращал людей в пергамент, — возвращение в импровизированную постель ощущалось почти как спасение. Ты рухнула на матрас, вдохнула затхлый воздух, смешанный с цветочным ароматом постельных принадлежностей, и позволила телу на мгновение обмякнуть. Каждый мускул всё ещё помнил напряжение — как ты стояла на коленях, как горло сжималось вокруг него, как пальцы впивались в его бока в бесплодной попытке сопротивления.
Сзади доносились звуки: Демиург возился с едой, которую принёс. Шорох бумаги, стук деревянной миски о верстак, а потом — её толчок в твою сторону.
Ты не думала. Просто схватила, поднесла ко рту и начала есть, заталкивая в себя остывший рис с овощами, лишь бы заглушить урчание в желудке, лишь бы забыть тошнотворное послевкусие того, что тебя заставили проглотить ранее. Рис был суховат, овощи — безвкусны, но язык хватал их жадно, обсасывал каждую крупинку, будто это был самый изысканный пир. Желудок благодарно сжимался, требуя ещё.
— Какая же ты голодная, не так ли?
Бровь приподнята. Голос — ленивый, наблюдающий.
— Я мог бы поставить перед тобой что угодно, и ты съела бы это без колебаний.
Интонация — та самая, от которой даже еда во рту стала казаться подозрительной. Ты замерла, не донеся до губ яблоко. Сок уже капал на подбородок, смешиваясь с остатками слюны, с привкусом его семени, который всё ещё чудился на языке.
— Если я знаю, что это ловушка, я не буду это есть...
— Оу. — Усмешка. Руки за спиной, металлический хвост подёргивается взад-вперёд, поблёскивая в тусклом свете. — Кто говорил о ловушке? Я бы не стал травить твою еду...
Пауза. Бровь взлетает выше. Ухмылка становится шире, обнажая край клыка.
— ...Не без наблюдения за результатами. Для экспериментов.
Ты заставила себя откусить яблоко. Жевать. Проглотить. Хруст собственных зубов отдавался в висках. Не показывать, как каждое его слово ворочается в животе тяжёлым камнем. Сок был кисловат — или это только казалось?
— К тому же, ты не можешь обнаруживать магию. — Он шагнул ближе, провёл кончиками когтей по ошейнику. Металл тихо звякнул, отозвался холодом на коже. — Не с этой штукой на пути.
Позвоночник свело судорогой. Пальцы сжались в кулак — так, что ногти впились в ладонь, оставляя на коже белые полумесяцы. В голове вспыхнула картинка: его кровь на полу, его тело, корчащееся в агонии, его глаза, наконец-то распахнутые от боли, от ужаса, от предсмертного осознания.
А следом — другая: его улыбка. Его клыки. Его руки, делающие с тобой всё, что он захочет, если ты только посмеешь.
Кулак разжался сам собой. Пальцы задрожали, потом замерли.
Не сейчас. Не теперь. Он просто сделает так, что моя боль станет адом на земле.
— Не волнуйся, моя дорогая. — Голос — ободряющий, почти ласковый. Демиург поправил перчатки, одёрнул рукава пиджака, возвращая себе безупречный вид. — Ты в безопасности от всего такого.
Повернулся к двери.
— А теперь я должен покинуть ферму на сегодня. Завтра я позабочусь о том, чтобы ты привыкла к тому, что за этими стенами.
Рис подступил к горлу. Перед глазами — клетки, люди в них, запах немытых тел и застарелой крови. Инструменты на столе, поблёскивающие в полумраке. Трон, с которого он наблюдает, с которого он смакует каждую секунду чужого ужаса.
— Я не хочу их видеть... — Голос сорвался, превратился в хрип. — Я могу только представить, как это ужасно...
Демиург остановился у порога. Обернулся через плечо — медленно, смакуя момент.
— Ах, но ты же говорила, что тебе одиноко, мой питомец. — Улыбка — широкая, удовлетворённая, полная клыков. — Если не хочешь быть одинокой, я решу эту маленькую проблему для тебя. А потом, может быть, если ты преодолеешь этот страх, ты сможешь навещать их когда захочешь.
Ложь. Всё это ложь, которая возвращается и душит. Если бы ты не сказала тогда про одиночество, если бы не попыталась вызвать у него жалость, если бы просто молчала...
Пальцы впились в волосы, сжали, дёрнули. Боль в корнях — единственное, что возвращало в реальность, не давая провалиться в истерику. В голове — калейдоскоп ужасов: что может быть за теми дверями, что он покажет тебе завтра, как будет наслаждаться твоим отвращением, твоими слезами, твоей рвотой.
— Просто отпусти меня! — крик вырвался сам, без спроса, разодрал горло. — Я не хочу больше здесь находиться!
— У нас была сделка, питомец. — Дверь застонала на петлях, медленно закрываясь. В последний раз блеснули очки, отражая скудный свет. — Ты будешь в ловушке здесь — навсегда.
Щелчок. Темнота. Тишина.
Навсегда.
Слово повисло в воздухе, въелось в стены, заползло в уши, застряло в горле липким комком. Оно пульсировало где-то в затылке, выстукивало ритм по позвонкам, сжимало грудную клетку невидимыми тисками. С каждым ударом сердца оно вбивалось глубже, прорастало корнями в лёгкие, в желудок, в самую селезёнку.
Навсегда — просыпаться здесь. Чувствовать этот затхлый воздух, этот цветочный запах, который уже начал вызывать тошноту.
Навсегда — чувствовать его руки на себе. Холодные пальцы в перчатках, когти, оставляющие царапины, ладонь, гладящая по голове после того, как он брал своё.
Навсегда — глотать его семя и делать вид, что это просто еда. Потому что голод сильнее отвращения. Потому что тело предаёт.
Навсегда — бояться. Каждой секунды, каждого звука за дверью, каждого его шага, каждого слова.
Пальцы снова впились в кожу головы. Ты замотала головой, пытаясь вытрясти это слово, но оно только глубже вгрызалось в мозг, пульсировало в такт крови.
Кричать нельзя. Он где-то рядом. Он всегда рядом. Он услышит, почувствует, придёт и будет смотреть, как ты разваливаешься на части, — и улыбаться. Может, даже погладит по голове. Скажет «хорошая девочка».
Ты зарылась лицом в скрещенные на матрасе руки. Плечи затряслись. Рыдания вырывались беззвучно — только влага на щеках, только сухие всхлипы, только ком в горле, который не продохнуть. Матрас пахнул цветами и потом, и страхом, и ещё чем-то чужим, металлическим — может, просто казалось.
Что я сделала не так? Чем прогневала богов?
Мысль была горькой, как желчь, которая всё ещё поднималась к горлу при воспоминании о его вкусе. Боги... если они вообще существуют, если они позволяют такому быть — значит, они такие же, как он. Такие же чудовища, получающие удовольствие от чужих страданий, сидящие на своих тронах и наблюдающие.
Проклятье на них.
Проклятье на всех.
Ты сжалась в комок, обхватила колени руками, вжалась лицом в матрас — и позволила темноте забрать тебя, хотя бы на несколько часов, хотя бы до утра, хотя бы до того момента, когда он вернётся и снова начнёт ломать тебя по кусочкам.
+++++++++
Ночь опустилась на палатку плотным, непроницаемым пологом.
Ты отложила книги — сказки, которые демон принёс для твоего «досуга», — и попыталась уснуть. Тело ныло, глаза жгло, но сознание цеплялось за реальность, не желая проваливаться в темноту. Впрочем, сон пришёл — тяжёлый, липкий, как та чёрная слизь, что теперь жила под кожей.
И принёс с собой кошмар.
Плач ребёнка. Тонкий, надрывный, пронзающий барабанные перепонки, ввинчивающийся прямо в мозг. Он звучал отовсюду — из стен палатки, из темноты за дверью, из твоей собственной груди. Крик, который невозможно заглушить, невозможно забыть, невозможно пережить.
— Нилая…!
Имя сорвалось с губ прежде, чем ты открыла глаза. Ты села рывком, хватая ртом воздух — лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Рука метнулась вперёд, туда, где должна была стоять детская кроватка, где должен был лежать тёплый свёрток с твоей девочкой.
Пустота.
Палатка. Матрас. Костяное изголовье. Запах цветов и застарелой крови, въевшийся в стены.
Реальность обрушилась на плечи многотонной плитой. Ты рухнула вниз, на предплечья, и рыдания сотрясли тело — громкие, надрывные, беззвучные одновременно. Ты позволяла себе плакать в голос, зная, что его нет рядом, что он не слышит, не чувствует, не питается твоей болью. Хотя бы это у тебя осталось — возможность выплакаться наедине с собой.
— Я просто хотела вернуть её... — Голос срывался, тонул в слезах, в слюне, в соплях. — Я просто хотела держать своего ребёнка...!
Пальцы вцепились в матрас, сжали ткань с такой силой, что ногти порвали её. Древесина под тканью царапнула кожу, но боли не было — только пустота, только выжженная земля там, где раньше жила надежда.
— За что меня прокляли боги? Какой смысл поклоняться чему-то настолько жестокому?
Темнота молчала. Только собственные всхлипы разрывали тишину.
А потом — движение.
Ты не заметила его сразу, слишком погружённая в горе. Но когда холодные пальцы легли на голову, а тяжесть чужого тела надавила на спину, сердце пропустило удар.
Тень. Двойник. Он был здесь всё это время.
— М-м... жизнь несправедлива, не так ли, мой питомец?
Голос — через марионетку, искажённый, но всё равно узнаваемый. Пальцы массировали кожу головы — почти ласково, почти заботливо. Почти.
— Боги никогда не бывают так справедливы, как ваш вид заставляет вас верить. — Он говорил медленно, смакуя слова. — Но я был с тобой исключительно справедлив и добр.
Ты хотела оттолкнуть его. Хотела закричать, забиться, вырваться из этих холодных объятий. Но тело не слушалось. Истощение. Горе. Нужда в хоть каком-то тепле — даже таком фальшивом, даже таком чудовищном. Ты позволила ему обнимать себя.
Вытерла глаза тыльной стороной ладони, попыталась унять дрожь.
— Я... разбудила тебя... — Голос — хриплый, опустошённый. — Прости, Господин...
Руки Демиурга скользнули ниже, к груди, обхватили, прижали к себе крепче. Холод проник сквозь кожу, пробрался до костей.
— Я работаю допоздна, моё дорогое дитя. — Пальцы поползли по груди, нащупывая сердце, — медленно, как паук, проверяющий опутанную добычу. — Я спал, но проснулся. Почувствовал, как твоё сердце взывает от боли.
Последнее слово он выделил так, что по спине пробежал ледяной поток. Ты ахнула, дёрнулась, попыталась отстраниться, убрать его руку со своей груди. Пальцы сомкнулись на его запястье, потянули — бесполезно. Хватка стала только крепче.
Он чувствует. Он всё чувствует. Каждую секунду.
Глубокий вдох. Ровный выдох. Собраться.
— Несмотря на мою ненависть к богам... — Голос дрожал, но ты заставляла себя говорить. — В глазах мира я всё ещё их дитя. Я не должна терять надежду.
— О-о-о...
Долгий, низкий выдох прямо в ухо. Вибрация прошла через всё тело, осела где-то внизу живота липким, тошнотворным теплом. Голос был наполнен чем-то первобытным, голодным.
— Ты их, значит? — Пальцы переместились с груди на ошейник, погладили светящиеся руны. — Скажи мне, может, изменить руны? Высечь моё имя? Нет... ты не будешь помнить, кому принадлежишь. Это будет вне твоего поля зрения.
Ты зажмурилась, прикусила губу до крови, сдерживая рвущуюся наружу грубость.
— Мне не нужно напоминание!
Рывок — и ты на спине. Демиург нависал сверху, даже в темноте видна была разочарованная хмурость на лице марионетки.
— Тогда скажи мне, питомец. — Голос — тихий, вкрадчивый, опасный. — Кому ты принадлежишь?
Усталость. Эмоциональное истощение. Желание только одного — чтобы он ушёл, чтобы оставил в покое, чтобы можно было провалиться в сон и не чувствовать ничего.
— Т-Тебе, Господин...
Указательный палец поднялся. Коготь удлинился — тонкий, изогнутый, смертоносный. Он провёл остриём чуть ниже подбородка, угрожая, примеряясь. Дыхание перехватило. Коготь двинулся вниз — по шее, по ключице, к груди.
Укол. Огонь.
Жгучая боль впилась в плоть.
Коготь начал погружаться — медленно, мучительно медленно. Он резал кожу, проходил сквозь мясистую ткань, оставляя за собой горящий след. Вертикальная линия. Одна. Потом — вторая, под углом, соединяясь в букву.
D.
Ты заскулила, зажимая рот рукой, пытаясь быть тихой, пытаясь не доставлять ему удовольствия своими криками. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с соплями, заливая лицо. Но когда коготь начал выводить следующую линию, паника захлестнула сознание.
— Не надо! — Ты схватила его за запястье, дёрнула, пытаясь оттолкнуть. — Прекрати, пожалуйста!
Пальцы демона сжались на твоём запястье в ответ — так, что кости жалобно хрустнули. Боль прострелила руку, отдалась в локте, в плече.
— Как ты смеешь прикасаться ко мне, питомец! — Шёпот — резкий, жестокий, пугающий.
— Пожалуйста, только не по моему телу! — Голос сорвался на вой. — Напиши своё имя на ошейнике! Что хочешь, только не на моём теле!
Хмурость исчезла. Вернулась усмешка. Мерзкая, довольная.
— И ты сделаешь это в обмен?
Демоны и их сделки.
— Что ты хочешь?
Пальцы сжали лицо, развернули к себе. Рычание нетерпения.
— Ч-Чего ты хочешь, Господин!
Усмешка стала шире.
— Я просто хотел посмотреть, согласишься ли ты на обмен. — Хватка исчезла с лица, сменившись почти нежным прикосновением к подбородку. Коготь втянулся обратно. Палец постучал по носу. — М-м... возможно, завтра я что-нибудь придумаю. Раз ты так любезно согласилась.
Он приблизился.
Губы.
Ты вжалась спиной в стену палатки, сердце заколотилось где-то в горле. Его клыки сверкнули в темноте, голова склонилась — и он поцеловал тебя.
Медленно. Почти нежно. Язык скользнул в рот, пробуя на вкус слёзы, кровь с прокушенной губы, отчаяние. Поцелуй длился несколько секунд — вечность. Ты не дышала, не двигалась, только чувствовала его вкус — металл и что-то сладковатое, чужое.
А потом тень стекла с тебя, превратилась обратно в чёрную слизь, вползла под кожу, возвращая тепло одежды.
Ты осталась одна.
Рука метнулась к груди. Пальцы коснулись влажного, горячего — крови. Она собиралась между пальцами, стекала по ладони, капала на матрас. Рана горела, пульсировала, напоминая о себе каждым ударом сердца.
Если бы я могла исцелить... Если бы не этот проклятый ошейник...
Ты посмотрела вниз, на свою грудь. Даже в темноте, даже сквозь пелену слёз была видна буква. Первая буква его имени, вырезанная в твоей плоти. Края раны уже начали заплывать — тело пыталось зажить, но шрам останется навсегда.
— Он оставил шрам... — прошептала ты в пустоту. — Этот ублюдок просто позволит своему инициалу остаться шрамом на моей груди...?
Ответа не было. Только тишина палатки, только запах цветов и крови, только пульсирующая боль в груди — и мысль, от которой хотелось выть:
Теперь я его. Буквально. Навечно.
+++++++++
Утренний свет ворвался в палатку слишком рано — резкий, белый, безжалостный. Дверь распахнулась с весёлым стуком, и Пульчинелла впорхнул внутрь, шумный и суетливый, как потревоженная птица.
— Ах, доброе утро, дорогое дитя!
Голос резанул по ушам, заставил сморщиться, зарыться лицом в подушку. Ты даже сквозь веки чувствовала этот свет — он проникал под кожу, жёг сетчатку, вытаскивал из спасительной темноты. Рука сама потянулась к чему-то тяжёлому, что можно было бы в него запустить. Подушка? Книга? Да хоть что-нибудь.
Пульчинелла был тем несносным родственником-жаворонком, который считает своим долгом поднять всех остальных в то же время, что и сам вскочил.
Он прошагал к кровати — лёгкий, почти танцующий шаг, — наклонился, подхватил цепь ошейника и дёрнул, заставляя тебя подняться.
— Вставай, вставай, вставай!
Запаха крови не было. Впервые за несколько дней — никакой металлической вони, никакого смрада смерти. Это было настолько неожиданно, что ты позволила поднять себя без сопротивления, только простонала что-то нечленораздельное и протёрла глаза.
Сон неохотно отпускал, но когда зрение сфокусировалось, ты заметила: Демиурга нет. Ни в палатке, ни рядом. Только Пульчинелла, его клоунская маска, его белые одежды (на этот раз чистые) и его бесконечная болтовня.
Хотелось спросить, где демон. Но ты уже знала: любой вопрос о нём Пульчинелла превратит в признание в любви, в тоску, в романтическую драму. Нельзя давать ему топливо.
Цепь загремела, наматываясь на руку клоуна. Он указал на дверь.
— Ты не мылась несколько дней, моя дорогая. Господин Демиург просил меня помочь тебе с этим, прежде чем я приступлю к сдиранию кожи и проверю овец-самок на беременность от экспериментов по разведению.
Желудок сжался в тугой узел.
Овцы-самки. Люди. Беременность. Эксперименты.
Палатка, которая ещё минуту назад казалась тюрьмой, вдруг стала самым безопасным местом на этой проклятой ферме.
— Я-Я могу помыться сама. — Голос прозвучал на удивление твёрдо. — Просто покажи, где это сделать.
Ты двинулась за ним наружу — цепь натянулась, но Пульчинелла вёл мягко, как пастух, выгуливающий овцу. Он был меньше Демиурга, но силы в этих забинтованных руках хватало, чтобы удержать тебя без труда.
— В этом нет необходимости, моя дорогая! — Он шагал бодро, цепь позвякивала в такт. — Я мою многих из вас прямо перед процессом сдирания кожи, так что не чувствуй себя обузой.
Ветер ударил в лицо — прохладный, почти свежий. Ты вдохнула глубоко, пытаясь вытравить из лёгких запах палатки, запах крови, запах всего этого ада.
— Дело не в...
Клоун остановился. Поднял палец к небу.
— А-ах! Если только ты не хочешь, чтобы твой Господин помыл тебя? — Он развернулся, оказавшись с тобой лицом к лицу. Цепь в его руке была натянута ровно настолько, чтобы ты чувствовала контроль, но не боль. — Как бы я ни знал, как сильно твоё сердце привязано к Господину Демиургу, моя дорогая, он готовит кое-что в близлежащем человеческом королевстве для Господина Аинза. Но скоро будет здесь. Он хотел пропустить этот процесс с тобой ради экономии времени.
Ты замахала руками, отчаянно, испуганно.
— Нет, нет, я просто...!
Пульчинелла взмахнул рукой — театрально, поэтично, обрывая твои возражения на полуслове.
— Ох, моя бедная дорогая! — Он шагнул ближе, потянул за цепь, заставляя наклониться, и погладил по голове. Холодные, забинтованные пальцы — мёртвые, безжизненные — прошлись по волосам. — Не нужно так расстраиваться. Я слышу, как разбивается твоё сердце, но ты скоро снова будешь счастлива! Господин Демиург будет здесь, чтобы провести с тобой столько времени, сколько тебе нужно. Я клянусь! Так что выше дух и продолжай идти со мной.
Ты смотрела на него и не верила. Эта штука вообще когда-нибудь замолкает? Ты не сказала ни слова, не дала ни намёка — а он уже сочинил целую историю о великой любви, о разбитом сердце, о скором воссоединении. Жить в радужном мире, наверное, легче, чем видеть реальность.
Ты кивнула — просто чтобы он заткнулся. Вздохнула гнусаво, позволяя вести себя дальше.
Пульчинелла двинулся в обход больших зданий, туда, где за ними пряталась деревянная ванна. Приличного размера, но вода в ней... вода была мутной, серой, с плавающим мусором и какой-то маслянистой плёнкой на поверхности.
— Ах, надо очистить эту старую воду. — Клоун всплеснул руками. — Нельзя, чтобы ты купалась в этом.
По крайней мере, ванна будет чистой. Маленькое благословение среди всего этого кошмара. Ты присела на ближайший камень — тёплый от утреннего солнца, шершавый, — и уставилась на свою грудь.
Корочка запёкшейся крови покрывала букву D на верхней правой части груди. Рана саднила, дёргала, напоминала о себе каждым движением. Пальцы осторожно коснулись краёв — горячо, воспалённо.
Он оставит шрам. Навсегда.
Выдох — полный отвращения, ненависти, бессилия. Мысли снова вернулись к Пульчинелле и его бредням о «любви».
— Эм, Пульчинелла... Господин...? — Ты не знала, как к нему обращаться, выбирала слова осторожно, боясь ошибиться.
— О-ох, ты можешь звать меня Пульчинелла, моя дорогая. — Клоун зачерпывал ведром старую воду, выплёскивал в траву. Движения были ловкими, привычными.
Добрый? Он казался добрым. Или просто достаточно безумным, чтобы не замечать ужаса происходящего. Ты принимала любое благословение — даже такое.
— Почему ты думаешь, что Дем... — язык запнулся, — ...что Господин Демиург так заботится обо мне? Он говорил тебе что-нибудь?
Птицеподобная маска повернулась к тебе. В складках ткани, в пустых глазницах читалось замешательство.
— Ты думаешь, это не так?
Ноги сами подтянулись к груди, колени упёрлись в подбородок. Ты отвела взгляд, уставилась куда-то в траву, в землю, в никуда.
Ведро звякнуло, отставленное в сторону. Пульчинелла подошёл ближе, его холодные, забинтованные руки легли на твои щёки, удерживая лицо. Никакого тепла — только мёртвый холод, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.
— Моя дорогая, он приводит вас, созданий, сюда из милосердия. — Голос звучал убеждённо, почти страстно. — Вам дают еду, кров, некоторую свободу под его опекой. Правда в том, что люди не очень-то жалуют Господина Демиурга, и этот Пульчинелла не может понять почему! — Он закрыл лицо одной рукой — жест скорби, боли, непонимания. — Он был исключительно самоотвержен, даруя этим созданиям надежду и заботу!
— Но... он причиняет им боль. — Ты сама не верила, что споришь с этим существом. — Он сдирает с них кожу. Они кричат. Они умирают.
Холодные пальцы погладили щёки — удерживая, успокаивая, не позволяя отвернуться.
— Но никто от этого не избавлен. — Пульчинелла говорил терпеливо, как с ребёнком, который не понимает очевидных вещей. — Даже овцы, которые должны спариваться с орками и другими полулюдьми. Если овца беременна, да, он оставит её в покое. Но мы пока не видели результатов здесь. Кажется, в дикой природе у них больше шансов. Мы пытаемся выяснить, почему.
Голова повернулась — любопытство в каждом движении.
— Можешь ли ты назвать его жестоким и нелюбящим по отношению к тебе, если он не позволил тебе пройти через процесс, который вы, люди, находите столь неприятным? — Пульчинелла развёл руками, словно представляя неоспоримый аргумент. — Даже в спаривании он делает это с тобой. Два человека, проявляющие такую страсть и любовь друг к другу в едином, трогательном союзе — разве не это великий Господин Демиург делает для тебя? Он ни с кем тобой не делится!
Последние слова он произнёс с таким пафосом, с таким театральным надрывом, будто рассказывал трагедию о влюблённых, которых рок разлучает вопреки их воле. Глаза расширились от шока.
Ни с кем не делится.
Это была правда. В тот первый день, когда Пульчинелла пришёл сдирать с тебя кожу, Демиург вмешался. Сказал: «Эта слишком ценна». Ни разу он не бросил тебя в зоны разведения, не отдал оркам, не превратил в пергамент.
— Но... почему я...?
— Почему ты? — Пульчинелла отстранился, заходил вокруг, жестикулируя, словно жизнь была пьесой, которую он ставил. — Потому что ты особенная для Господина Демиурга, вот почему! Ах, если бы ты только могла слышать, как он говорит о тебе! Должно быть, он слишком застенчив, чтобы выразить свои истинные чувства. Но, о-ох, моя дорогая... эти похвалы, это восхищение, как он тебя обожает!
Он успокоился на мгновение — театральная пауза.
— Я бы покраснел, выбалтывая такую откровенность из его личного рассказа о вашем первом союзе, но, моя дорогая, как же он был переполнен радостью! Как доволен, упиваясь самой твоей сущностью! — Руки взметнулись к небу. — Если и есть плохая новость, которую я должен сообщить, так это то, как ты медленно разбиваешь его сердце, когда не почитаешь его как милосердного и любящего господина, которым он для тебя является!
Клоун указал на твою грудь — туда, где под тканью горела шрамом первая буква его имени.
— Господин Демиург никогда не клеймит свой скот. Он бы пометил только то, что ближе всего к нему. — Пауза. — И ты потеряла ребёнка раньше, не так ли?
Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.
— Пожалуйста... — Голос сорвался, утонул в слезах. Ты опустила голову, пряча лицо, пряча боль, пряча всё. — Пожалуйста, не говори об этом.
Пальцы впились в камень, на котором ты сидела. Шрам на груди пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу.
— Прости меня, но ты вырабатываешь молоко для ребёнка, которого у тебя больше нет. — Пульчинелла склонил голову, маска блеснула на солнце. — Это такая трата, но великий Господин Демиург заботится о том, чтобы оно пошло на пользу другому скоту, который голодает. Он даже подумывал оставить немного для детёнышей скота, если самка погибнет во время родов или процесса сдирания кожи.
Руки сложились домиком — жест умиротворения, доброты, заботы.
— Как ты можешь слышать такие замечательные истории и всё ещё думать о нём плохо?
Ты смотрела на него и не верила. Бессердечный. Коварный. Ублюдок. Ты говоришь только о хороших частях, за которые хочешь ухватиться, — пронеслось в голове. Вслух — ничего. Только кивок, только опущенные глаза, только маска, которая уже начала прирастать к лицу.
Пульчинелла снова взял ведро, зачерпнул воду, выплеснул. Старая вода с плеском уходила в траву, оставляя на стеблях мутные разводы.
— Не волнуйся, он скоро будет дома, и ты сама увидишь, насколько он милосерден! — Голос — восторженный, почти певучий. — Возможно, тебе стоит обнять его с той жаждой и тоской, которых он так от тебя желает?
Я скорее подавлюсь его членом, чем сделаю это, — подумала ты, пряча усмешку за покорным выражением лица.
Ванна наполнилась. Вода оказалась холодной — обжигающе, до судороги, до перехваченного дыхания. Когда первая струя коснулась лодыжек, по коже побежали мурашки, такие острые, что казалось — сотни игл впиваются в плоть. Ты хотела бы секунду, чтобы привыкнуть, но Пульчинелла не дал. Он торопился — ему нужно было, чтобы ты была вымыта, вычищена, готова к возвращению хозяина.
Холодные руки — в забинтованных пальцах, безжизненных, но ловких — водили по коже тряпкой, смывали грязь, пот, запах нескольких дней заточения. Тряпка была грубой, почти наждачной, и каждое движение оставляло на коже розовые следы — не больно, но чувствительно, напоминая, что даже это не твоё тело, не твоя воля, не твой выбор. Вода стекала по плечам, по груди, по животу, собиралась в ложбинке между ключиц, прежде чем упасть обратно в ванну с тихим, почти интимным плеском.
К шраму на груди Пульчинелла прикасался осторожно, почти благоговейно. Бинты скользнули по запёкшейся крови, и ты вздрогнула — не столько от боли, сколько от осознания: метка. Его метка.
Хотелось стереть. Содрать кожу, вырезать этот кусок плоти, лишь бы не видеть эту букву. Но бесполезно. Рана раскроется снова, будет кровоточить, а потом заживёт — и шрам останется. Навсегда. Пальцы сами потянулись к груди, коснулись краёв раны — горячо, воспалённо, пульсирует в такт сердцу. Каждое биение — напоминание.
Одежда вернулась на тело — та же чёрная, облегающая, вызывающая. Субстанция легла на кожу привычным слоем, но сегодня она казалась тяжелее, плотнее, будто впитала весь ужас утра. Волосы уложены так, как Пульчинелла считал совершенством — влажные пряди убраны назад, открывая лицо, делая его беззащитным. Цепь вручена обратно в руку — металл холодный, тяжёлый, знакомый.
И ты снова в палатке, одна.
— А теперь помни, что я сказал. — Гетероморф задержался у входа. — Обними его, обожай его, как он часто делает с тобой, и я уверен, Господин Демиург будет чрезвычайно благодарен!
Дверь закрылась. Ты позволила себе закатить глаза — только когда он ушёл, только в пустоту, только для себя. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь — короткая, острая боль, единственное, что ещё принадлежало тебе.
Матрас принял вес тела, каркас кровати жалобно скрипнул. Пружины отозвались дребезжащим стоном — даже они жаловались на эту жизнь.
— Они все здесь сумасшедшие. — Шёпот, почти беззвучный, сорвался с губ. — Кто, чёрт возьми, эти существа?
Аинз. Они постоянно упоминали это имя. Аинз Оал Гоун. Их правитель? Создатель? Если Демиург — демон, который сдирает с людей кожу и наслаждается этим, то каково же то, что стоит над ним? Мысль об этом заставила внутренности сжаться в тугой узел. Желудок болезненно дёрнулся, хотя есть не хотелось — только тошнота подкатила к горлу.
Голоса снаружи.
Пульчинелла — радостный, приветственный. Демиург — низкий, ровный, от которого по коже побежали мурашки. Ты узнала бы этот голос из тысячи — он въелся в подкорку, в самую селезёнку, в каждый нерв.
Ты вскочила, подкралась к двери, прижалась ухом к щели между досок. Древесина пахла сыростью и старостью — или это казалось?
— ...прямо внутри, Господин Демиург. — Голос Пульчинеллы, всегда счастливый. — Всё вычищено и подготовлено для вас.
— А скот?
Этот голос. Один только звук заставлял сердце пропускать удары, а лёгкие — сжиматься. Дыхание перехватило, пришлось задержать воздух, чтобы не выдать себя.
— Я ещё не успел туда добраться. Вы должны простить меня, Господин Демиург, но ваш питомец был довольно любопытен этим утром. Это отвлекло меня от купания, чтобы ответить на её вопросы о вас.
Пауза. Интерес в голосе демона.
— О?
— Она спрашивала о любви, которую вы к ней испытываете, и не беспокойтесь, я успокоил её ноющее сердце!
Приглушённый рык сорвался сквозь стиснутые зубы. Заткнись. Заткнись, пожалуйста. Не поощряй его.
— Всегда поддерживающий, Пульчинелла. Кем бы я был без тебя?
Шаги. Голос приближается.
Ты отпрянула от двери, заметалась по палатке, встала в центре — руки сложены, цепь в пальцах, голова опущена. Поза поклона. Поза послушания. Поза, которая, может быть, спасёт от очередного наказания.
Я буду терпеть. Я буду терпеть его извращённую чушь, пока не найду способ выбраться отсюда. Если такой способ вообще существует.
Дверь открылась.
Демиург замер на пороге, увидев тебя. Бровь приподнялась, на губах — тень усмешки. Свет падал сзади, очерчивая силуэт тёмным ореолом, делая его ещё более чужим, ещё более страшным.
— Ну, ну. — Голос — ленивый, довольный. — Я не ожидал застать тебя на ногах. Полагаю, ванна была достаточно приятной, чтобы ты сегодня была послушна?
Он провоцирует. Ищет способ разозлить, заставить огрызнуться, чтобы потом наказать. Не доставлю удовольствия.
Ты молчала, глядя в пол. Видела только его чёрные туфли — начищенные до блеска, безупречные, отражающие скудный свет.
Шаг. Ещё один. Он приближался медленно, смакуя каждое мгновение тишины. Скрип половиц под его весом — мерный, неумолимый.
— Мой Господин... — Голос дрогнул, но ты заставила себя продолжать. Слова вязли в горле, царапали гортань. — Прости, что разбудила тебя прошлой ночью. И коснулась тебя... нежелательным образом.
Пауза. Туфли остановились прямо перед тобой. Ты видела своё отражение в чёрной коже — искажённое, жалкое.
— Хм?
Он стоял так близко, что ты чувствовала запах его одеколона, смешанный с чем-то тёмным, металлическим — запах крови, который, казалось, въелся в него навсегда.
— Господин, значит? — Пальцы коснулись подбородка, заставили поднять голову. Прищуренные глаза за очками вглядывались в твоё лицо, ища следы лжи, следы сопротивления, следы правды. Кожа под его перчаткой горела, будто он оставлял ожог одним прикосновением. — Как ни очарователен этот титул, я предпочитаю «Господин», мой питомец.
Никаких эмоций. Никакого отвращения в глазах. Только пустота и покорность. Только маска.
— Да, Господин.
Голова склонилась набок. Усмешка стала шире, но в ней читалось любопытство — как у учёного, наблюдающего за неожиданной реакцией подопытного. Руки за спину — его обычная поза.
— Какая же ты сегодня очаровательная, питомец. — Голос — мягкий, почти ласковый. — Считай, я удивлён и впечатлён.
Он отпустил подбородок. Жест — разрешение. Воздух снова наполнил лёгкие — оказывается, ты всё это время не дышала.
— В качестве награды я позволю тебе самой держать свой поводок, пока ты следуешь за мной. Если позволишь.
Выбор. Он даёт иллюзию выбора.
Демиург развернулся, направился к выходу, открыл дверь, жестом приглашая выйти первой.
Ты подобрала цепь, чтобы не волочилась по земле — металл приятно холодил пальцы, — и шагнула за порог. Говорить как можно меньше. Смотреть в пол. Не давать ему пищи.
— Сюда.
Он указал направление.
К амбару. Туда, где держат людей. Туда, где сдирают кожу. Туда, где кричат.
Ты пошла за ним.
Шаг за шагом. Ближе к запаху крови, который с каждым метром становился всё ощутимее, всё плотнее, въедался в ноздри, оседал на языке металлическим привкусом. Ближе к клеткам, от одного воспоминания о которых желудок сжимался в тугой узел. Ближе к тому, от чего вчера выворачивало наизнанку.
Цепь позвякивала в такт движениям — единственный звук, который ты позволяла себе издавать.
Впереди — тёмный проём распахнутой двери, похожий на распахнутую пасть чудовища. Сзади — бескрайнее поле, за которым, теоретически, была свобода. Трава колыхалась на ветру, маня, обещая, дразня.
Но свободы не существовало.
Только он. Только цепь. Только шрам на груди, пульсирующий в такт сердцу.
____________________________
Записка выжившего:
Я знаю, что он сделает это снова. Завтра. Послезавтра. Каждый день, пока я не сломаюсь окончательно или не перестану быть ему нужна.
Они говорят о нём с обожанием. Пульчинелла — про милосердие. Сам Демиург — про справедливость. А я сижу в палатке, тру пальцами шрам на груди и думаю: если это их «любовь» — то что они делают с теми, кого ненавидят?
Ответ я уже знаю. Я видела те клетки.
Я просто ещё не готова его принять.
От Переводчика:
Буду рада комментариям.
Тебе понравилась глава?
____________________________