Часть 8: Мясо в твоей тарелке — оленина. Веришь, Питомец?
10 апреля 2026, 02:03+++++++++
༒︎ ༒︎ ༒︎
Ты не знала, сколько проспала. Час? Два? Всю ночь? Запах еды вернул тебя в реальность — тёплый, сытный, он проник в ноздри, заставил желудок сжаться в голодном спазме, вырвал из темноты сновидений. Мясной дух был густым, наваристым, с нотками трав — но под ним, кажется, чудилось что-то ещё, от чего внутренности сворачивались в узел. Ресницы дрогнули. Ты открыла глаза. Демиург стоял у своего верстака — спиной к тебе, что-то раскладывая на столешнице. Рядом с кроватью, на небольшом столике, стояла тарелка с ужином. Пар поднимался над едой, и желудок заурчал громко, требовательно, выдавая твой голод с головой. А потом ты учуяла мясо. Теперь, после того, что ты узнала, ты совсем не доверяла мясу... Мысль обжала внутренности, и голод отступил, сменившись тошнотой, подкатившей к горлу горькой, кислой волной. — Хм? — Демиург обернулся, заметив, что ты проснулась. — Рад, что ты присоединилась к нам. «К нам»? Ты не поняла, что это значит — пока не увидела её. Демоница сидела на корточках у твоей кровати — та самая, которую ты видела в амбаре. Марлеана. Суккуб с пепельно-белыми волосами, с крыльями, которые сейчас были сложены за спиной, с жёлтыми глазами, которые бегали по твоему телу, впитывая информацию, оценивая, осматривая, раздевая взглядом, который был почти физически ощутим. Она грубо схватила тебя за внутреннюю сторону бедра — когти впились в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины, — и раздвинула ноги. Ты инстинктивно дёрнулась, попыталась отпихнуть её, но путы всё ещё держали запястья, не давая сопротивляться в полную силу. Каждое движение только сильнее врезало металл в кожу. — Ч-что ты делаешь? — спросила ты сквозь стиснутые зубы, стараясь не закричать от боли, когда её острые когти вонзились глубже, царапая нежную кожу внутренней стороны бедра. Марлеана не ответила. Её жёлтые глаза сузились, сосредоточились на промежности. Она опустилась на колени, положила ладонь на вход в твоё лоно — и вонзила когти внутрь. Ты забилась, задыхаясь, чувствуя, как металл (или что-то острее металла) проникает в тебя, раздвигает, исследует, касается того, что никто не должен был трогать. Просить её остановиться было бесполезно — она была демоном и, без сомнения, питалась твоим дискомфортом, твоей болью, твоим унижением. Она вытащила пальцы — влажные, блестящие, с каплями чего-то, что не было кровью. Растёрла их друг о друга, изучая консистенцию, размазывая тягучую, прозрачную субстанцию по коже, и пожала плечами, повернувшись к Демиургу. — Единственная влажность, которую я ощущаю — от её собственного тела, Господин Демиург. — Голос был сладким, вкрадчивым, почти мурлыкающим, с ноткой разочарования. — Теперь ей можно двигаться. С тошнотворной грацией женщина повернула пальцы той стороной, что только что была внутри тебя, и слизнула субстанцию. Ты услышала, как в её мычании прозвучала тёплая вибрация удовольствия — низкая, гортанная, почти сексуальная, от которой по спине пробежал холодок отвращения. Её глаза закрылись на секунду, и на лице расплылось выражение блаженства — как у гурмана, пробующего изысканное блюдо. Была ли она суккубом? Ты не могла сказать наверняка. Ты слышала истории о некоторых типах демонов — об инкубах, суккубах, бесах, — но не могла запомнить их всех. Единственным, кого ты пыталась призвать или поймать, был бес — потому что он считался самым слабым, самым безопасным. Эта женщина была чем-то другим. Чем-то, что питалось не просто страхом, а самой интимной, самой постыдной частью человеческого существа. Словно по команде, устройство, удерживавшее тебя, развернулось, превратилось обратно в одежду. Путы исчезли, оставив на запястьях и лодыжках красные, воспалённые следы — память о том, как долго ты была прикована. Кожа горела, ныла, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в суставах. Ты поспешно села, с облегчением вздохнув, разминая затёкшие мышцы, массируя онемевшие суставы, сжимая и разжимая пальцы, чтобы вернуть им чувствительность. — Спасибо, Марлеана. — Демиург кивнул, и его голос был спокойным, деловым, как у начальника, отпускающего подчинённого после выполненного поручения. — Можешь идти. Женщина поклонилась — изящно, плавно, как танцовщица, — и выскользнула из палатки, оставив после себя сладкий, приторный запах, который смешивался с ароматом еды и вызывал тошноту, оседал на языке липким, неестественным привкусом. — Кто она? — спросила ты, поворачиваясь к Демиургу. Он вздохнул — тяжело, с досадой, словно ты задала глупый вопрос, на который он уже отвечал сотню раз, и его терпение лопалось, как перетянутая струна. — Какая же ты любопытная, не так ли? — Демон опустился на колени рядом с кроватью, пододвинул небольшой столик поближе, ставя на него тарелку с едой. Дерево стукнуло о дерево, и посуда жалобно звякнула. — Марлеана. Думаю, ты уже несколько раз слышала её имя. — Я знаю имя. — Твой голос прозвучал резче, чем ты хотела, острее, чем следовало бы, учитывая, кто перед тобой. — Я спросила, кто она такая? Очевидно, что она не обычный человек и одна из твоих подчинённых. Демиург усмехнулся — криво, с намёком на удовольствие, будто твоя резкость только позабавила его. — Суккуб, конечно. — Он пожал плечами, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Кому ещё я могу доверить разведение на этой ферме? Как суккуб, она получает наибольшее удовольствие от таких ситуаций. Может спать с кем захочет из мужского пола — если это не мешает моим экспериментам. Она выделяет особую жидкость при стимуляции. Видишь ли, она особый тип суккуба. Если её не стимулировать, она не сможет производить эту жидкость, чтобы выжить. Если так случится, Марлеана будет медленно стареть и превратится в пыль. Его грудь расширилась — от гордости, от удовольствия, от того, как он разыгрывал эту роль благодетеля. Он развёл руками, словно наслаждаясь собственной безумной добротой. — Просто забочусь о благополучии моих подчинённых, как ты их называешь. Ты зарычала — низко, гортанно, чувствуя, как гнев поднимается где-то из груди, сжимает горло, вырывается наружу хриплым, звериным звуком. — А как бы ты их назвал? — Твой голос дрожал от ярости и отвращения. — Сомневаюсь, что считаешь их выше или равными себе. — Я называю их по именам, мой питомец. — Демиург говорил терпеливо, объясняя ребёнку очевидные вещи, которые тот никак не мог уразуметь. — Как и вы, люди, даже если считаете кого-то ниже себя. Да, Марлеана и Пульчинелла работают под моим началом. Но они всё равно товарищи, которые трудятся во славу Назарика. Я не смотрю на них свысока — независимо от их силы или статуса. Назарик? Это было новое слово. Город? Цитадель? Место, откуда они все родом? Ты запомнила это название, ощутив, как оно осело где-то в памяти тяжёлым, чужеродным камнем. — Но если они ослушаются меня или предадут славу нашего Господина Аинза... — Голос Демиурга затих. В его глазах поймал свет изогнутый уголок порочной усмешки, клыки сверкнули в полумраке. — Что ж... Я полагаю, их наказание будет соответствовать тяжести преступления. Но я с радостью их убью. Всё такой же бессердечный. Кем бы ни был этот Аинз, он, должно быть, много значил для Демиурга. Ты могла только предположить, что это безликое существо — ещё один демон, более сильный, более древний, более жестокий. Потому что так, судя по всему, и работали демоны: иерархия, подчинение, страх и удовольствие от чужих страданий. — А теперь, — Демиург подвинул тарелку ближе, и пар от еды коснулся твоего лица, обжёг щёки влажным, горячим дыханием, — думаю, тебе нужно поесть. Желудок сжался — от голода, от запаха, от того, что ты знала о мясе. Есть или не есть? Ты посмотрела на тарелку, потом на него, потом снова на тарелку. Надрезанный кусок мяса, тушёные овощи, густой бульон, от которого поднимался пар, — всё выглядело почти нормально. Почти как еда, которую ты готовила себе до того, как мир рухнул. Выбора у тебя не было. Твой взгляд сразу упал на мясо. Оно выглядело как любое мясо, которое ты ела раньше — волокнистое, сочное, с золотистой корочкой, которая так и манила попробовать. Но ты не прикасалась к нему. Не могла. Не хотела верить, что Демиург, этот садист, этот демон, который сдирал с людей кожу и кормил их останками их же сородичей, вдруг решил бы найти для тебя что-то другое. Всё остальное было просто: хлеб — грубый, серый, но свежий, и вода — мутноватая, но чистая. Ты сделала ровный вдох, заставляя себя успокоиться, взяла хлеб и разломила его. Корочка хрустнула, рассыпавшись мелкими крошками, и ты сунула кусок в рот, жуя быстро, жадно, не чувствуя вкуса. Конечно, Демиург не мог не заметить. Он сидел напротив, опершись подбородком на тыльную сторону ладони, и его прищуренные глаза следили за каждым твоим движением. — Не собираешься сначала браться за мясо? — В его голосе сквозило притворное любопытство. — Очень необычное поведение. Но, полагаю, я кормлю тебя немного лучше, чем остальных. — Я ему не доверяю, — сказала ты с набитым ртом, проглатывая хлеб. Слова прозвучали глухо, но он услышал. Демиург подавил смех в горле — короткий, сдавленный звук, который мог бы сойти за кашель, если бы ты не знала его лучше. Он поправил очки на носу, и его пальцы задержались на дужке чуть дольше, чем нужно. — Ах, так ты просто не будешь его есть из-за недоверия? — Он откинулся назад, сплетая пальцы в задумчивости, и его поза стала расслабленной, почти ленивой. Ты ожидала, что он попытается заставить тебя — очередной приказ, очередная угроза, очередное наказание. Но он не стал. Он просто наблюдал, и от этого наблюдения по коже бежали мурашки, потому что ты не знала, чего ждать, не знала, что у него на уме. Игнорируя его, ты принялась отщипывать кусочки хлеба — маленькие, чтобы можно было быстро проглотить, не жуя. Жадно заталкивала их в рот, давилась, запивала водой, и всё равно чувствовала, как по телу разливается неприятное, липкое ощущение от его пристального взгляда. Он ждал, что что-то случится? Что мясо отравит меня? Что я выплюну его обратно? Тебе хотелось спросить, не нужно ли ему помочь с чем-нибудь, чтобы он ушёл, но он делал всё возможное, чтобы тебе было не по себе в его присутствии — и у него это отлично получалось. Демиург опёрся подбородком на тыльную сторону ладони, задумчиво мыча. Звук был низким, вибрирующим, и от него хлеб застревал в горле. — А если я скажу, что это вообще не человек? — спросил он, и в его голосе послышалась ленивая усмешка. — Тогда я напомню тебе, что доверяю тебе примерно настолько, насколько могу тебя швырнуть. — Ты не подняла глаз, продолжая жевать. — Тогда мы в тупике, не так ли, дитя? — Его демоническая усмешка стала шире, острые зубы блеснули в свете свечей. — Тебе придётся научиться доверять мне, если ты собираешься долго здесь жить. Иначе у нас будут проблемы. В его словах скрывалась угроза. Она дремала в ожидании, как ядовитая змея в траве, готовая ужалить ничего не подозревающую жертву. Ты слышала её — в ровном тоне, в том, как он выделил слово «проблемы», в том, как его хвост дёрнулся, едва заметно, но достаточно, чтобы ты поняла. — Я не хочу это есть, — сказала ты, и голос прозвучал твёрже, чем ты чувствовала себя. — Ты предпочтёшь, чтобы в следующий раз я при тебе разделывал животное? — спросил Демиург. В его тоне всё ещё чувствовалась скрытая, угрожающая нетерпеливость — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Ты покачала головой, проглатывая хлеб, который всё ещё был во рту. — Нет! — Голос сорвался. — Я не хочу ничего этого видеть! Я не хочу это мясо! Холодная, безразличная хватка Демиурга сжала твоё лицо. Пальцы — в перчатке, но ты чувствовала их силу, их жестокость, их полный контроль над твоей челюстью. Одно лишь ощущение того, как он сжимает твои щёки, заставило тебя инстинктивно замереть. Он делал это так часто, что это начало вызывать у тебя заученную реакцию — ту самую, которую он так жаждал и любил. Реакцию страха. — Тогда ешь, питомец, — прошипел он, и его лицо оказалось в дюйме от твоего. — Или мне скормить его тебе насильно? Ты закрыла глаза. Слёзы заструились по лицу — горячие, солёные, они скатывались по щекам, попадали на его пальцы. Ты покачала головой, насколько могла, в его хватке, которая только усилилась. — Это человек, — прошептала ты, и слова выходили с трудом, раздавленные его пальцами. — Я знаю. Я не хочу это есть. Пожалуйста, не заставляй меня. Ты не знала, правда ли это. Но ты верила. И этой веры было достаточно, чтобы умолять. Его рука в перчатке крепко держала твоё лицо, пока ты слышала, как он отрезает кусок мяса — звон металла о тарелку, влажный звук разрезаемой плоти. Вилка коснулась твоей нижней губы — холодная, гладкая, с острыми зубцами, которые царапали кожу. Из тебя вырвался тихий стон, когда ты попыталась сопротивляться, сжала губы, отвернулась. Сама текстура мяса — тёплого, влажного — коснулась уголка рта, заставила тебя сжаться, отшатнуться. Ты попыталась закрыть рот, но наткнулась на жестокость Демиурга — он вонзил острый коготь в уголки твоих губ, разжимая их, заставляя открыться шире. — Всего один кусочек, питомец, — сказал он, и его голос стал спокойным, почти ласковым. — И я оставлю тебя в покое. Этот тон был страшнее крика. Страшнее угроз. Потому что когда он злился или раздражался, ты знала, с чем имеешь дело — знала, где граница, когда отступить, когда подчиниться. Но этот безжизненный, ровный ответ заставлял тебя дрожать — он был слишком расплывчатым, слишком опасным. Мясо коснулось твоего языка. Оно было свежим — нежным, сочным, приправленным травами, которые ты не могла распознать. Сочная поверхность напоминала твоему телу о том, чего оно жаждало — о белке, о калориях, о жизни — как бы ты ни старалась отрицать. Желудок сжался в голодном спазме, и ты ненавидела его за это предательство. Всего один кусочек, — пронеслось в голове. — И он оставит меня в покое. Это же то, чего ты хочешь, правда? Тебе не придётся есть остальное. Ты откусила. Стянула мясо с вилки зубами — быстро, чтобы не думать, чтобы не чувствовать, чтобы не понимать, что ты делаешь. Как только Демиург почувствовал, что ты подчинилась, он убрал палец и столовый прибор из твоего рта. — Вот так, — усмехнулся он, и его рука легла на твой затылок, массируя, поглаживая, как нашкодившего щенка, который наконец выполнил команду. Это было унизительно. Проглотить оказалось трудно. Мясо застряло в горле, комом, который не проходил. Одна мысль, что это приготовленная человеческая плоть — чья-то мать, чей-то отец, чей-то ребёнок — заставила тебя вздрогнуть и едва не подавиться. Ты заставила мышцы горла расслабиться, поспешно проглотила, стараясь, чтобы это не вышло наружу при Демиурге. Ты не хотела, чтобы тебя ругали за отказ от еды. На вкус оно было... как любое другое мясо, которое ты ела раньше. Только немного слаще, с привкусом, которого ты не могла определить. Ты быстро схватила стакан с водой и выпила до последней капли, пытаясь избавиться от мысли, что это было вкусно. — Не так уж и плохо, правда? — спросил Демиург, и в его мычании слышалось удовольствие. — И это был не человек, если хочешь знать правду. Ту женщину приготовили и подали овцам в амбаре. Он поднялся на ноги, забирая поднос, и ты заметила, что тарелка с мясом почти не тронута — он предположил, что ты больше не хочешь есть. — Мясо, которое тебе дали, было олениной. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то детское, почти обиженное. — А ты говорила, что не доверяешь мне. Он притворно схватился за сердце, изображая боль. — Ты ранишь меня, питомец. Ты смотрела на него, чувствуя, как стыд — горячий, липкий — поднимается где-то из груди. Ты не хотела ему верить. Но зачем ему было врать? Зачем притворяться, что он дал тебе оленину, если бы это действительно была человечина? — Зачем тебе вообще ради меня стараться? — спросила ты, затаив дыхание. Голос дрожал. — А я и не старался. — Демиург повернулся к тебе спиной и направился к своему верстаку, чтобы распорядиться надкусанным мясом — завернуть, убрать, чтобы не пропадало. — У меня есть слуги, которые охотятся или убивают всё, что подходит слишком близко к границам моей фермы. Некоторые виды мяса мы отправляем в Назарик для приготовления пищи. Мне разрешено время от времени брать то, что нужно мне, для овец и других полулюдей, находящихся под моим контролем. — Что это за Назарик и Аинз, о которых ты постоянно говоришь? — Ты не решалась спросить раньше, но теперь, видя, насколько важными казались эти два имени, не могла не заинтересоваться. Слова вырвались сами, без спроса. Демиург повернулся. Его лицо — обычно невозмутимое, с вечной усмешкой — вдруг стало жёстким, холодным, чужим. — Закрой Пасть и на колени! — рявкнул он. Словесная команда ударила по ушам, пронзила сознание, и тело подчинилось раньше, чем ты успела подумать. Ты неловко согнулась, словно марионетка на верёвочках — спина выгнулась, голова опустилась, колени ударились о доски пола. Казалось, кто-то давил тебе на спину, прижимая к земле, не давая поднять голову. — Это Господин Аинз Оал Гоун для тебя, питомец! В его тоне слышалась агрессия — открытая, неподдельная, такая, которую ты видела впервые. Он был разгневан тем, что ты осмелилась произнести имя этого существа без надлежащего титула, даже когда его не было рядом. — Если ты когда-нибудь захочешь удостоиться аудиенции у него, тебе придётся научиться проявлять уважение, даже находясь за многие мили от него! Для него ты — всего лишь ничтожное насекомое. И он прекратит твою жизнь, если ты сделаешь один неверный шаг. У вас были свои короли, перед которыми нужно было кланяться и вести себя подобающе. Ты знала формальности. Но не осмелилась бы кланяться другому королю. Возможно, это был тот самый исключительный случай, когда на кону была твоя жизнь. — Я-я прошу прощения…! — Голос дрожал, срывался. — Прости меня, Господин! Поза была невыносимой. Спина ныла, шея затекла, колени горели огнём от соприкосновения с холодными досками. Ты сделала бы что угодно, чтобы выйти из неё. — Можешь двигаться, — ответил он тем же тоном, снимая жестокое действие заклинания с твоего тела. Ты выпрямилась, чувствуя, как кровь отливает от лица, как сердце колотится где-то в горле. — Что касается Назарика, — продолжил Демиург, снова отворачиваясь от тебя, — там живут мой Господин и остальные стражи и слуги Великих. Большую часть времени я провожу там, когда не работаю здесь. Возможно, если будешь хорошо себя вести, когда-нибудь ты сможешь его увидеть. Ты не хотела. Ферма была достаточно адом — с её запахами, звуками, стонами умирающих людей. Ты не хотела даже представлять, каково это — жить среди множества могущественных демонов, каждый из которых, возможно, был в сто раз страшнее Демиурга. Убрав мясо, Демиург направился к двери. — А теперь мне пора. Сиди смирно, питомец, и я вернусь утром, если только что-то не потребует моего внимания. Ты поспешила к краю кровати, чувствуя, как матрас прогибается под твоим весом. — А как же маленький мальчик? — выпалила ты. — Я разве не должна присматривать за ним? Он приподнял бровь на твои слова, нахмурившись. — Я не позволю моему питомцу находиться рядом с этими тварями без моего присутствия. — Голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Маленький ребёнок может прекрасно обойтись несколько часов без взрослого. Он будет бояться. Это ужасно. — Пожалуйста, Господин. — Ты умоляла изо всех сил, сцепив пальцы перед собой, как в молитве. — Если ты не доверяешь моим действиям, можешь активировать это существо на моём теле, чтобы оно наблюдало, если хочешь. Но, пожалуйста, я должна быть рядом с ним, чтобы он оставался спокойным. Хмурый взгляд Демиурга не исчезал. Ты видела, как его пальцы сжались в кулак, как хвост замер в напряжении. Тебе было любопытно, почему он так зол и против этой идеи. Разве для него не было бы радостью, если бы ты оказалась в ужасной ситуации на несколько часов? Разве он не питался чужими страданиями? — Если он спит, ты оставишь этого ягнёнка в покое и сразу вернёшься сюда, в эту кровать. — Голос был жёстким, командным. — Ты меня поняла? Ты кивнула, боясь говорить, боясь спугнуть его согласие. — Не трать там время. — Демиург поправил галстук, одёрнул пиджак. — Тебе нужно спать, иначе на следующий день ты будешь бесполезна. Обрадованная тем, что он вообще позволил, ты быстро поклонилась — низко, почтительно, касаясь лбом колен. — Да, Господин. Я буду. Обещаю. Демиург вышел через входную дверь, не сказав больше ни слова. Ты услышала, как за его спиной сработало заклинание — низкий, гулкий звук, от которого воздух в палатке задрожал, а свечи мигнули. Сквозь щель под дверью ты увидела вспышку тёмно-фиолетового света — и он исчез. Телепортация. Он вернулся в этот Назарик. Ты осталась одна.༒︎ ༒︎ ༒︎
Не теряя ни секунды, ты вскочила на ноги. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали, пока ты нащупывала дверную ручку. Палатка — поле — амбар. Ты бежала босиком по холодной, влажной траве. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Боль в бёдрах пульсировала в такт сердцебиению. Луна ещё не взошла, и поле тонуло в густых, липких сумерках, но ты знала дорогу — запомнила её, когда Демиург вёл тебя туда днём. Твои пальцы вцепились в деревянную дверь амбара, приоткрывая её ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Доски скрипнули — тихо, жалобно. Ты замерла, прислушиваясь. Тишина. Она была хуже криков. Солнце только что село. Воздух внутри амбара ещё хранил дневное тепло, смешанное с запахами — солома, старая кровь, немытые тела, моча, страх. Но криков не было. Только тихие, надрывные всхлипы. Только хриплое, прерывистое дыхание. Только шорох соломы, когда кто-то ворочался в своём стойле, не в силах найти позу, в которой боль была бы выносимой. Ты поспешила по проходу, усыпанному соломой. Ступни утопали в ней, сухие стебли кололи подошвы, цеплялись за лодыжки. В темноте ты почти ничего не видела, но знала — где стойло мальчика. Соседнее стойло. Он не спал. Ты услышала его раньше, чем увидела — тихий, надрывный плач, который переходил во всхлипы, в судорожное, прерывистое дыхание. Он звал мать. Снова и снова. Тихо, обессиленно, будто уже знал, что она не ответит, но не мог остановиться. — Эй, всё будет хорошо. — Голос был тихим, усталым, но тёплым. Мужчина из соседнего стойла. Тот самый, с серебряными глазами. — Твоя мама в лучшем месте. Ей больше не больно, малыш. Его рука скользнула между железными прутьями — бледная, худая, с длинными пальцами, которые когда-то, наверное, держали посох. Теперь они дрожали от слабости. Он раскрыл ладонь, и мальчик, всхлипывая, вцепился в неё. Сжал так сильно, что костяшки побелели. — Скоро мы все будем там, — продолжал мужчина, и его голос звучал ровно, спокойно, будто он говорил о погоде, а не о смерти. — Сможем присоединиться к ней в раю. Нам просто нужно сначала через это пройти. Ты замерла у входа в стойло. Слова были мрачными — говорить такое ребёнку, внушать ему, что смерть — это избавление, что рай лучше, чем жизнь. Но ты понимала. Что лучше? Жить в постоянной пытке, день за днём ждать, когда тебя выдернут из стойла, положат на стол и начнут сдирать кожу? Или умереть и освободиться? Мужчина услышал твои шаги. Рука отдёрнулась от мальчика, спряталась за прутья. Ты увидела, как его тело напряглось, приготовилось к удару, к крику, к боли. — Это всего лишь я, — прошептала ты, выходя из темноты в тусклый свет, который пробивался сквозь щели в стенах. — Ох. — Он выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что тебе стало почти стыдно. — Он тебя выпустил? Чёрт, должно быть, ты его любимица, если он позволяет тебе так разгуливать. Ты не ответила. Мальчик плакал — тихо, надрывно, и каждый всхлип разрывал сердце. Ты отодвинула засов — он поддался легче, чем ты ожидала, без заклинаний, без магии — и вошла внутрь. Почему эти замки не были зачарованы? — мелькнуло в голове. — В отличие от тех, что в зоне разведения. Наверное, потому что полулюди сильнее. Им нужна магия, чтобы удержать. А эти — люди — они и так никуда не денутся. Ты опустилась на колени в солому. Мальчик бросился к тебе — не раздумывая, не боясь, вцепившись в твою одежду мёртвой хваткой. Он даже не сопротивлялся, когда ты привлекла его к себе, прижала к груди, обхватила руками. Ему нужен был кто-то. Кто угодно. Лишь бы не быть одному в этой темноте, в этом запахе смерти, в этом одиночестве, которое было страшнее любой боли. — Всё будет хорошо, — прошептала ты, укачивая его взад-вперёд — медленно, ритмично, как когда-то укачивала свою дочь, которая так и не открыла глаза. — Всё будет хорошо, милый. Ты не один. Ты чувствовала, как он постепенно расслабляется. Дыхание становится глубже. Всхлипы — тише. Пальцы, вцепившиеся в твою рубашку, ослабевают. Он засыпал. Терпкий запах его волос — грязь, пот, страх — смешивался с цветочным ароматом, которым была пропитана твоя одежда. Это казалось неправильным, почти кощунственным. — Как долго ты здесь, маг? — спросила ты, не поднимая глаз. — Ты производишь впечатление человека, который знает, о чём говорит. Мужчина по ту сторону перегородки насмешливо фыркнул. — Заметила, да? — В его голосе не было удивления. — Что ж, не обольщайся. Я недостаточно силён, чтобы победить это существо. Даже все мы вместе — нет. Солома зашуршала — он завозился, пододвигаясь ближе к перегородке, чтобы легче было шептать. — А что касается того, как долго я здесь… Пауза. Ты услышала, как он вздохнул — глубоко, тяжело, как человек, который слишком долго носит в себе боль, чтобы выплёскивать её наружу. — Не знаю. Перестал считать после пяти зим. Правда, единственный раз, когда я мог понять, какое время года, — это когда открывались эти двери. Зимой холодно. Летом — жарко. Вот и всё. Пять зим. Ты попыталась представить — пять лет в этом амбаре, в этой темноте, в этом запахе. Пять лет ждать, когда тебя выдернут из стойла, положат на стол и начнут сдирать кожу. Пять лет слушать, как кричат другие, и знать, что твоя очередь придёт. — Тебя не отправляют на сдирание кожи каждый день, — продолжил он, и его голос стал тише, почти заговорщицким. — Иногда везёт, и можно прожить целый месяц, не будучи выдернутым из стада. Ты хотела спросить про мальчика — сдирали ли его, сколько раз, как он ещё жив после этого. Но ребёнок всё ещё не спал — ты чувствовала это по его прерывистому дыханию, по тому, как его пальцы сжимались и разжимались на твоей рубашке. Ты не осмелилась задавать такие вопросы. Вместо этого ты просто укачивала его, напевая что-то без слов, надеясь, что тепло твоей кожи, твой голос, твоё присутствие успокоят его. — Ты удивительно спокоен, — сказала ты магу. — Для того, кто так долго здесь находится. Удивлена, что ты не сошёл с ума. — Был период, когда сходил, если честно. — Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась такая усталость, такая тяжесть, что у тебя заныло под ложечкой. — Некоторые сходили настолько, что пытались украсть острые камни, когда выстраивались в очередь для купания. Или хватали ножи для сдирания кожи из камеры пыток, чтобы покончить с собой. Он замолчал. Ты услышала, как он сглотнул — сухо, с трудом. — Демон быстро это понял. И тот клоун… как его… Пул-как-то-там. — Пульчинелла, — поправила ты, и имя это прозвучало как проклятие. — Он следит, чтобы у нас ничего не было в руках. Когда мы идём в ванну, когда приходим в камеру пыток. — Пауза. — Со временем большинство из нас заставили являться голыми. Когда нас должны были сдирать или… отрубать конечности для еды. Тебя вырвало. Ты сжала челюсти, чувствуя, как желчь подкатывает к горлу, как желудок сокращается в сухом, болезненном спазме. Ты прижала мальчика крепче, стараясь, чтобы он не почувствовал твоей дрожи, не услышал твоего сдавленного стона. — Он заставляет людей… — Голос сорвался. — Добровольно отрубать себе конечности? Чтобы их съесть? — Обычно проводится голосование. — Маг говорил ровно, будто рассказывал о чём-то обыденном, будто это было нормой. — Кто хочет, чтобы его конечности пошли в пищу. А кто хочет отрубить конечности другому. Наблюдать, как мы обращаем свою ненависть на него или друг на друга, его забавляет. — Он помолчал. — За всё время, что я здесь, не думаю, что когда-либо видел, чтобы эта тварь хмурилась. — Я видела, — прошептала ты, перебирая грязные волосы мальчика. Пальцы путались в колтунах, натыкались на что-то сухое, шелушащееся — может быть, коросты, может быть, следы паразитов. — Не раз. Маг рассмеялся — тихо, горько, почти искренне. — Бесишь его, да? — В его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — О, ты либо очень храбрая, либо очень глупая. — Я просто отказываюсь подчиняться. — Ты почувствовала, как тяжесть мальчика придавила тебя — он почти уснул, всхлипы становились реже, дыхание — глубже. — По крайней мере… иногда отказываюсь. В другие разы я просто не хочу иметь дело с его гневом. — Что он с тобой делает? — Голос мага стал тише, почти участливым. — Специальный эксперимент по разведению, наверное. — Ты наклонилась и поцеловала мальчика в макушку. Волосы были сальными, грязными, но ты не чувствовала отвращения — только боль. — Я потеряла своего ребёнка. Слова вырвались сами — не прося, не жалуясь, просто констатируя факт. — Мне даже не дали шанса забрать её домой. Она родилась мёртвой. — Твой голос дрогнул. — Я помню, какой холодной она была в моих руках… и я… Ты не могла продолжать. Воспоминание накрыло — холодный, синеватый комочек, который никогда не закричал, не открыл глаза, не вцепился в твой палец. Агония была такой свежей, будто это случилось вчера. — Мне жаль, — сказал маг, и в его голосе не было фальши. — Можешь не продолжать. — В общем, длинная история короткая, — выдохла ты, заставляя себя говорить, чтобы не разрыдаться. — Он узнал, чем я занимаюсь. И использовал мою боль против меня. Я помню, что спросила его, хочет ли он собственного ребёнка. Он ответил, что нет — это не соответствует его интересам или нуждам. Но… — Ты сглотнула. — Теперь он делает это со мной. Насилует меня. Почти каждый день. Надеется, что я рожу ему ребёнка. Ты хотела сорвать с себя одежду, разодрать кожу ногтями — лишь бы избавиться от ощущения его рук, его языка, его семени внутри. Но мальчик спал на твоих руках. И ты не могла пошевелиться. — Мне жаль напоминать тебе, — голос мага стал мягче, почти отеческим, — но он получает удовольствие от страданий других. Твоя боль свежа и нова. Она его возбуждает. — Пауза. — Никогда не позволяй себе верить, что он любит или заботится о тебе. Это больной фасад. Он просто наслаждается. Солома зашуршала — он завозился, устраиваясь поудобнее. — Мы все в этом вместе, — продолжил он. — Мы должны верить, что либо выживем, либо умрём, пытаясь. — Я всё равно чувствую себя такой одинокой, — прошептала ты, и слёзы — горячие, солёные — потекли по щекам, капая на голову спящему мальчику. Тишина. Только дыхание ребёнка. Только шорох соломы. Только где-то далеко — приглушённый стон, который никто не услышал. — Тогда просто помни, — сказал маг, и его голос прозвучал твёрже, чем прежде. — Я могу и буду здесь для тебя. Ты закрыла глаза, прижимая мальчика к груди, чувствуя, как его сердце бьётся в такт твоему. Одиночество никуда не ушло — оно сидело где-то под рёбрами, давило, не давало дышать. Но теперь в этой темноте, в этом амбаре, в этом аду был кто-то, кто сказал: «Я здесь». И пусть это были просто слова — они были тёплыми. Впервые за много дней — почти тёплыми.+++++++++
Глава: страниц: 13, слов: 6072
+++++++++
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!