Titanic: the fourth part (Maneskin, Дамиано/Виктория)

Виктория счастлива. Даже зная, что Дамиано никогда не будет рядом с ней; зная, что их пути разойдутся, как только они сойдут в порту Нью-Йорка, она счастлива. Она не может уснуть всю ночь, вспоминая его ладонь на её талии, и то, как он уделал трех шведских придурков, пытавшихся перепить его, уделал, просто выпив стакан эля одним долгим глотком. Она счастлива, вспоминая его взгляд, скользящий по её фигуре в том нелепом в их третьем классе платье, и ей кажется, что лед, разделявший их, наконец-то сломался. Дамиано танцевал с ней, хохотал над её шутками, отвешивал забавные комплименты малышке Коре, дочке одного из пассажиров их нижней палубы, рассказывал, как подшутил на обеде над Брюсом Исмеем — зашел разговор про название корабля, и Дамиано хмыкнул, что у доктора Фрейда есть весьма любопытные мысли насчет озабоченности некоторых мужчин размерами. Виктория смеялась до слёз, стараясь не думать про… про… Она одергивает себя: прекращай, дура, такие, как он, никогда не обратят внимание на таких, как ты — по-настоящему, в смысле, — и он просто веселится, развлекает себя, как все эти богачи, ты для него как цирковая собачка, но глупое-глупое сердце продолжает радостно и тревожно стучать, пока, наконец, едва над океаном не начинает розоветь рассвет, Виктория не сдается и не поднимается на вторую палубу. Туда, где увидела Дамиано впервые. Ступая по деревянным доскам, ещё пахнущим краской и не пропитавшимся солью моря, она подходит к фальшборту и опирается о планшир. Волны плещутся о бок «Титаника», разбиваются на тысячи мелких брызг, сияющих бриллиантами на солнце, и Виктории кажется, что точно так же сияет её сердце. Она знает, что влюблена, влюбилась по уши, и знает, что будет хранить каждое воспоминание, бережно перебирая их, как бусины, на нитях воспоминаний. Ведь считать, что Дамиано сбежит от невесты ради неё, девчонки с короткой рыжеватой челкой и мужскими манерами, глупо. Он даже не сказал, нравится ли она ему. Но это не важно, потому что он уже озарил её жизнь, и Виктория ему за это благодарна. Солнце медленно поднимается над безбрежным океаном, и, хотя Виктория не умеет писать пейзажи, ей хочется нарисовать эту красоту и безмятежность, эти брызги соленой воды и спинки дельфинов, что порой выскакивают над поверхностью, показывая мокрые блестящие бока. — Мисс Виктория? Кто-то окликает её, и она оборачивается. Рядом стоит женщина в строгом, но дорогом сером платье, в шляпке с вуалью и перчатках. Виктории вдруг хочется спрятать свои голые запястья куда-нибудь в карманы, а счастье разбивается, как волны о борт. Она ещё не знает, кто эта женщина, но, кажется, она видела её рядом с невестой Дамиано, Джорджией, когда пришла на ужин в первый класс. Вряд ли это сулит ей хоть что-то хорошее. — Это я, — в горле почему-то скапливается соль. Виктория сухо сглатывает её. — Что нужно? Женщина едва заметно морщится от неё манер. На локте у неё покачивается изящная вышитая сумочка. — Да, мне сказали, что я могу найти вас здесь. Я — миссис Бартон, компаньонка мисс Солери. Госпожи, жениха которой вы спасли. Мисс Солери просила передать, что она и мистер Давид благодарны вам за вашу доброту и помощь и за то, что вчера вы скрасили своим присутствием вечер в обеденной зале «Титаника», — по её лицу было видно, как она относится и к Виктории, и ко всему, что говорит, а у Виктории вдруг желудок сжимает ледяной рукой. Ничего хорошего после таких речей ждать уж точно не стоит, к гадалке не ходи. — Они отправили меня, чтобы я отдала вам заслуженную награду, и надеются, что ваше дальнейшее путешествие на «Титанике» будет легким и приятным. Дзынь! Сердце Виктории разбивается о свежевыкрашенные палубные доски, на которые собаки из первого класса вот уже четвертый день ходят облегчаться. Оно разлетается осколками, а в груди свистит ветер. Женщина — миссис Как-её-там — лезет в сумочку и вытаскивает купюру в двадцать долларов, протягивает Виктории. — Надеюсь, этого хватит? В горле саднит. Виктория делает шаг назад, даже не пытаясь взять деньги, и качает головой. — Как дешево мисс Солери оценивает жизнь своего жениха! — вырывается у неё. У компаньонки брови аж взлетают до самой шляпки. Она морщится. — Двадцать долларов — маленькая цена за ваши услуги? Что ж, я передам мисс Солери, что её щедрость была недостаточной, и… Да пошли они к черту. Виктория стискивает зубы. Пошли они к Дьяволу, все, со своей манерой всё на деньги пересчитывать, со своими манерами, за которыми скрывается одно дерьмо… Томми Райан, тот болтливый ирландец, был прав. Эти люди никогда не дадут забыть, какое место и она, и Томас, и Томми Райан, и Итан, и вообще все занимают в их глазах. Ниже ватерлинии. — Подавитесь своими деньгами, — выплевывает она. — Не нужны они мне! Женщина прячет двадцатку в сумочку, застегивает замочек. На её лице ещё больше презрения, чем было «до», а ещё Виктории кажется, что эта вобла что-то о ней поняла, потому что уголок её рта дергается в кислой усмешке. — Я передам мисс Солери ваше решение. Виктории плевать. Она бежит, стуча каблуками своих прохудившихся ботинок, по палубе, по узким коридорчикам к своей каюте, которую делит с ещё несколькими женщинами, и её душа плачет, как утопленница в морских водах. Быть может, лучше ей было тогда кувыркнуться за борт, пока она тащила Дамиано! — Вик! Вик, что с тобой?! — Томас ловит её за руку, и Виктория влетает прямо в его худую грудь носом. — Вик, что случилось? Она мотает головой, не ревет, нет, ещё чего не хватало, реветь из-за этих богачей! Просто бьет кулачками по плечам своего старого и, пожалуй, единственного друга, вымещая на нём свою злость и боль. Злится она не на Дамиано, не на его невесту, они-то как раз поступили, как и ожидалось. Она злится на себя, ведь на мгновение она поверила, что… что… — Вик, мы со всем справимся, — каким-то чудом Томас понимает, что с ней, чмокает её в макушку. — Всё нормально будет, в Америке заживем… и к черту этих богачей. Это не ты его не заслуживаешь, это он тебя не заслуживаешь, слышишь? — К черту этих богачей, — эхом повторяет Виктория. Ей очень хочется верить, что послать их всех к черту у неё всё-таки выйдет. Ей очень хочется в клочья порвать портрет Дамиано, что хранится у неё в папке ещё с того самого, первого вечера знакомства, но рука не поднимается, и она просто слоняется по кораблю, как призрак, сама не понимая, в кого превратилась. Ей больно, больно, больно. Ей больно, что все поступки Дамиано оказались ложью, он просто играл с ней, как с собачкой, а потом решил, будто может откупиться двадцаткой. Ей больно, потому что она вдруг понимает: мальчишка из высшего общества захотел «на зуб» попробовать другую жизнь и, очевидно, ему не понравилось. Она знает, что эта боль пройдет. Всегда проходила. Виктория сильная, она пропахала всю Европу, пока пыталась обеспечить себя, значит, справится и теперь. Даже если раньше она никогда не испытывала таких чувств ни к кому. Даже если породистое лицо Дамиано будет сниться ей каждую ночь. Закрывая глаза, Виктория снова видит его карие глаза и нос с горбинкой, и острые скулы, и полные губы, и его взгляд, скользящий по её телу в чужом блестящем платье, так ей чуждом. Ей чудится, что его образ вырезан у неё в памяти, как гравюра по дереву. Сон не идет. Виктория выходит на палубу, идет к самому носу, опирается о планшир локтями и смотрит, смотрит, смотрит на воду, на заходящее солнце, окрашивающее волны в красноватый цвет, и её сердце, кое-как собранное в единое целое и снова помещенное в грудную клетку, кровоточит. Ничего. Они доберутся до Нью-Йорка, и с ней всё будет в порядке. Как и всегда. Воды плещется о борт. — Привет, Виктория, — раздается за спиной знакомый хрипловатый голос. — Прости меня.