Момент уединения

      Вечерело. Хотя, время суток все же с трудом можно было назвать полноценным вечером. Ещё не успевшее скрыться полностью солнце жарило ничуть не слабее, чем в полдень, который команда, ко всеобщему одобрению, провела в корпусе, усердно готовясь к концерту.       Зимний сад и стоящие полукругом стулья. Ещё два, для вожатых, — на сцене, возле импровизированного столика, сооружённого из старой высокой тумбочки. Уставшие Глеб и Милана, чьи мысли, не успев толком сформироваться, целиком тонули в ребячьем шуме. Командир, вопреки своим обязанностям, не старался угомонить чересчур расшумевшихся детей, а с жаром участвовал в общем споре. Вскоре от крайнего стула отделилась фигура, до этого сидевшая молча, и тихо проскользнула на сцену. — Милан, — одновременно сочувственно и твёрдо протянула фигура, оказавшаяся Игорем. — Глеб… — Да? — устало откликнулась вожатая, потирая лоб и хмурясь. Шум и жара явно не шли ей на пользу. Глеб заметил это напряжённое движение и слегка сжал ладонь напарницы. Она слегка улыбнулась, подарив ему мимолетный благодарный взгляд, и вновь обернулась в сторону ребёнка. — Может, сделаем «Назад в СССР»? — с еле читаемой в голосе надеждой спросил тот, отточенным движением поправляя очки на носу. — Расскажем про то, как было в Орлёнке тогда, музыкально-театральный номер сделаем, форму сымпровизируем, а? Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры — дети рабочих?..       Милана моргнула, одновременно удивлённо и радостно уставившись на Игоря. Почти сразу же она обернулась к напарнику, чтобы прочесть в его глазах то же самое, о чём думала сама: идея нравилась им обоим, подходила концерту по тематике, была не слишком узконаправленной — что ещё надо?.. — Хорошо мы всё-таки днём поработали, — довольно протянул Глеб. Они с Миланой медленно шли вдоль моря, держась за руки. Их ноги утопали в песке, но обоим это даже нравилось. Нагретый за день песок, шум волн совсем-совсем близко, редкие крики чаек… — Угу, — бодрясь, подтвердила Милана, но скрывать усталость у неё получалось плохо. Глеб чувствовал, как напарница шагает рядом, еле переставляя ноги и увязая в песке, а когда говорит, то борется с желанием зевнуть. — А нам еще детей у Светы с Ритой забрать, весь вечер впереди…       Первая команда, не зная никаких забот, веселилась с третьей — Света и Рита радушно согласились провести для ребят парочку игр на знакомство и сплочение. Дети Миланы и Глеба, кажется, совсем забыли о своих вожатых, которые, смертельно устав (кто-то чуть больше, кто-то — меньше), плелись от Дворца Культуры и Спорта к Звёздному, переслушав с десяток песен и перечитав сценарий предстоящего концерта точно не меньше пяти раз. — Давай на набережную выйдем? Там идти попроще, — мягко произнёс вожатый, с сочувствием указывая взглядом на ноги девушки. Жёлтые кеды наполовину утонули в песке, как будто норовили провалиться сквозь землю. — М-м, не хочется, — тихо ответила Милана, под конец фразы все-таки широко зевая и прикрывая рот ладонью. — Тогда уж извини, — с улыбкой протянул Глеб, резко, но очень бережно подхватывая девушку на руки. Испуганно ойкнув, та обняла его за шею и прижалась поближе. — Ты чего это… — вожатая одарила напарника полусонной улыбкой, которую он всегда считал самой-самой нежной, которая только могла быть. — До дверей корпуса, конечно, не донесу, но ты все равно не усни, — мягко посмеиваясь, сказал Глеб, уверенно шагая по песку в сторону спасительно-ровных ступеней на набережную и бережно прижимая Милану к своей груди. Та молчала, слышно было лишь её мирное дыхание, пару раз прерываемое таким сладким зевком, что Глебу и самому невольно хотелось как следует потянуться и лечь в постель. Хотя, потянуться означало поставить напарницу на ноги, что хотелось сделать в самую последнюю очередь.       Они были вместе почти двадцать четыре часа в сутки, но вместе — не больше часа. Короткий поцелуй в щеку на бегу, мягкое рукопожатие, нежные взгляды украдкой и недостаточно крепкие объятия вечерами после Орлятского круга — всё, что им обычно доставалось. Под конец смены можно и раскрыться, а пока что им обоим по шестьдесят лет, у них нет никакого прошлого и совершенно ничего, кроме напарничества, между друг другом.       Но иногда, ранним утром или наоборот, уже после отбоя, возле Дома Вожатых, спортплощадок и Стадиона, они позволяли себе чуть больше. Самую малость, но и этого было вполне достаточно. Все такой же короткий поцелуй, но уже не в щеку, а в губы, и в него вмещалось столько нежности, сколько порой не увидишь в романтических фильмах; объятия, гораздо крепче, мягче и бережнее, а главное — дольше, когда можно простоять в них пару минут, ничего не говоря, лишь слушая собственное дыхание и биение сердец; осторожные поглаживания по рукам, плечам и голове, снимавшие всю усталость и недосып.       Так было и сейчас. Редкий момент, когда Глеб и Милана были вдвоём. Рядом не было их команды, не было чужих детей и других вожатых, начальства — не было никого. Только они, воспользовавшиеся минутами уединения, готовые слиться в одно целое, чтобы вечно чувствовать тепло и любовь друг друга. Милана была готова поклясться, что ничего уютнее рук Глеба не бывает на свете, и никакая кровать не сравнится с его грудью по удобству. Глеб же думал о том, что руки его начинают немного уставать, но знал, что ему совсем не тяжело: этого человека, свою девочку, он бы хоть всю жизнь проносил на руках, не задумываясь. — Приехали, солнышко, — нежно прошептал вожатый, аккуратно опуская девушку на землю в паре десятков шагов от лестницы к корпусу. Милана нехотя отпустила шею напарника и, сонно жмурясь, широко зевнула напоследок. — Жаль, что все хорошее так быстро кончается, — тихо, но уверенно подметила она, сгоняя с себя остатки дремоты. — Но мы же вместе, — возразил ей Глеб, в чьем голосе не сквозило ни капли обиды или злости. Только любовь, чистая и крепкая. — Да, — мечтательно протянула вожатая, как бы невзначай оборачиваясь на море. — Смотри, закат…       Глеб не обернулся. Он решительно взял напарницу за руку и потянул её наверх, ко входу в корпус. Та не сопротивлялась, резво топая по каменной лестнице вслед за юношей и даже почти не отставая.       С площадки перед корпусом открывался прекрасный вид на море. Кое-где его загораживали деревья, но это все же придавало общей картине живописности. Море было глубокого бирюзового цвета с розово-золотыми прожилками последних солнечных лучей. Солнце, бледно-красное и неестественно большое, скрылось за линией горизонта уже почти наполовину и не слепило глаза. Небо мягко переливалось, играя цветами: светлый синий оттенок повыше плавно перетекал книзу к розовому, из него — к рыжему, а там встречался с водной бирюзой. — Красиво… — тихо-тихо, словно боясь нарушить речью закат, прошептала Милана, не выпуская ладони Глеба из своей. — Красиво, — завороженно подтвердил тот, не в силах отвести взгляд от напарницы. Её рубашка слегка просвечивала на плечах, и под тонким белым хлопком можно было разглядеть россыпь родинок. На атласном зелёном галстуке грустно догорали последние золотистые отблески. Слегка сверкали значки на груди, переливаясь от нечастого глубокого дыхания. Щеки и нос, порозовевшие от солнца, в его закатных лучах казались золотыми, вся она была как Солнце… — Пора идти, — в неожиданно прорезавшем тишину голосе Миланы едва улавливались нотки грусти. — Это не последний наш с тобой закат, — доверительно произнес Глеб, на мгновение прижимая напарницу к своей груди. На мгновение — но и его хватило, чтобы передать девушке всю свою привязанность и любовь, да еще и успеть тепло поцеловать ее в лоб.       Ко входу в корпус вожатые подошли, держась чуть поодаль — на таком расстоянии, которое нельзя было приписать ни чужим, ни паре влюбленных — золотая середина. Но они знали: они всегда рядом. Если бы это было возможно, кончики их галстуков, как тонкие змейки, сплелись бы в мягкий надёжный узелок — то ли рукопожатие, то ли объятие. А еще вожатые знали, что обязательно задержатся чуть поодаль от Дома Вожатых, скрываясь, как провинившиеся школьники, чтобы подарить друг другу еще немного тепла перед сном.