Мары

      — У меня есть две новости: хорошая и плохая.       — И какая хорошая?       — Я нашел того, кто поможет нам быстрее отвозить мясо старухе.       — А плохая?       — Это мара.       — Б... — Пеночка запнулась, от негодования позабыв о всех приличиях, — б-блеск!       Мара. Кош-мара, если точнее. Ночная кобыла. Они отличались гадким нравом. А ещё злопамятностью, раздражительностью и мстительностью. Ещё жестокостью и — это было самое страшное — хорошей фантазией.       — Мы будем возить на ней трупы в степь меньше, чем за час, — продолжал Йохан, видя, что Пеночке пока нужно было время чтобы собраться с мыслями, — они по воздуху знаешь как быстро летают, о-о-о! — он возвёл палец к потолку, — вот увидишь, они ещё тёплыми будут.       — И, — вздохнула Пеночка, мысленно перебирая наихудшие варианты ответа, — за что твоя мара согласна нам помогать? Вряд ли она добрая самаритянка.       Йохан мельком недовольно глянул на неё, и в одном взгляде читалось — "как ты забодала меня своей придирчивостью". Зная Йохана, подумано это ещё и было в куда менее приличной форме.       Он покачался с пятки на носок, уставившись в тёмный провал неба над ними. Искал глазами звёзды. Может, он видел их даже, с его-то вампирским зрением. Пеночка из-за яркого засвета большого города их не различала. Только в степи она могла наслаждаться ими, их льдистым серебряными цветом, мерцающим в бархатном покрывале небосвода словно драгоценные камни. Чтоб лучше их видеть, чтоб быть к ним ближе, она забиралась на крышу землянки Минаш-Оолонг и почасту сидела там до первых рассветных лучей, а потом спала до обеда. Прямо как её наставница.       — Хочет есть их предсмертный страх, — наконец ответил Йохан.       — И всё?       — Да.       — Не ври мне.       — И с тобой познакомиться.       "Бле-еск!", — яростно пронеслось в голове Пеночки, и она почувствовала, как от охватившего её негодования кровь прилила к щекам.       — Вздумал продать меня кошмарам за облегчение своей работы? — прошипела она сквозь зубы, приблизившись вплотную к вампиру. От её гнева пахло горечью костра и жаром пламени — мёртвой кожей Йохан почувствовал его обжигающие языки. Но не отступил.       — Она будет изводить меня кошмарами.       — Не будет. Ты ж не дура – жги по ночам свои свечи для очищения, и всё.       — "И всё"? Это воплощение кошмара, а не обычный плохой сон! Это Ночная кобыла, Йохан! Да её чтобы отогнать мне одной полыни нужна будет охапка!       — Я привезу из степи.       Возмущение закипало в черепной коробке Пеночки, будто бы та была котелком. Яростно раздувая ноздри, она попыталась прожечь в Йохане дыру взглядом, но тот лишь хмыкнул в ответ — нашла чем его, столетнего деда пугать. Стерпев ее гнев, он поправил на затылке кепку и спросил не без нажима:       — Так что?       В голове Пеночки пронеслась плеяда ядовитых ответов, но в глубине души среди них ей тоже виделся единственно-правильным положительный.       Пнув пустую бутылку из-под пива, она кивнула, не сводя полыхающих злобных глаз с Йохана.       — По рукам, кровосос. Тащи сюда свою мару.

***

      На следующую ночь Пеночка спала плохо — ее терзали тягучие, долгие сны. Они липли к ногам, как болотная грязь, и утягивали ее в трясину кошмара все дальше. Водоворот лиц, смертей и воспоминаний утянул ее на самое дно сознания: ей привиделась мертвая мать с пергаментной маской, в которую превратилось ее когда-то красивое лицо. В жизни Пеночка помнила, как сама хоронила ее, умершую от голода и болезни, в огороде за домом. Но во сне мучения мамы тянулись куда дольше — каждый раз, когда Пеночка собиралась ее закапывать, мать открывала глаза и просила вернуть ее в кровать, накормить и стереть хололный пот со лба. Но мертвое тело было тяжелым и неподдатливым, еда закончилась, а пот лип к рукам и тряпке, остпвляя маслянистые разводы, да и совсем он не был похож на пот.       Наутро Пеночка проснулась раньше будильнике и уставилось в потолок тупым, усталым взглядом, не моргая. С каждым вдохом она чувствовала почти физически, как в тело проникают миазмы мары.       — Дерьмовое утречко?       Йохан снова лежал на ней, тяжелый и холодный, как могильная плита. Пеночка попыталась что-то сказать или сбросить его, но сил не было, а губы не слушались. Единственное, что ей оставалось — вращать глащами в надежде, что вампир над ней сжалится. Но мучения ее не продлились долго. Йозан слез почти сразу, как только она разомкнула глаза, и сказал, улыбаясь с ехидной удовлетворенностью:       — Помощь оказалась неоценимой, — помолчав, словно поколебавшись, он все же добавил, вставая с кровати: — да еще и такой дешевой.       Если б у Пеночки были силы, она бы возмутилась и послала бы его куда подальше. Но в то утро она почувствовала себя по-настоящему раздавленной. Промолчав, она, кряхтя, встала с кровати через бок и отправилась в ванную — с лица хотелось смыть остатки сна.       Так началось ее близкое знакомство с Ночной кобылой.       Мара наведывалась к ней еще два раза — оба раза когда под утро Йохан собирался к Минаш-Оолонг, убив парочку ранних прохожих. Но неизменно когда Пеночка просыпалась, он покоился у нее на груди и заглядывал в глаза своими широкими золотистыми глазами-блюдцами.       Так пролетела неделя, и Пеночка наконец не выдержала.       — Не могу и не хочу больше это терпеть, — отрезала она как-то вечером, переплетая на березовом обруче черные нити ажурной паутинкой, в которой должны были запутываться сны.       Йохан посмотрел на нее внимательно и протянул перья, орлиные перья, собранные в степи.       — Хорошо, что ты это сказала. Я устал отгонять по утрам эту тварь от тебя.       Рука Пеночки дрогнула, но она молча продолжила плести ловец снов, искоса наблюдая, как Йохан в комоде искал свечи для очищения.

***

      — Ладно, идея была так себе. Но погреб мы ей забили на неделю вперед.       — Так думаешь? — Пеночка скептично изогнула бровь, помешивая в стакане морс.       Тяжело взглянув на Йохана исподлобья, она не надеялась, но втайне очень желала, чтобы он назвал себя идиотом и — это уж точно вряд ли — признал бы ошибку.       — Ой, да в пизду тебя, ведьменское отродье.       Пеночка усмехнулась, отхлёбывая из стакана. Это было почти то же самое.