...

      Хруст суставов разорвал тишину коротким стаккато. Поморщившись, я потянулся еще раз и наконец аккуратно поднял крышку. Ровный ряд черно-белых клавиш заблестел на свету.        Коротко скрипнув отворилась дверь. По паркету гулко застучали сапоги полицейских.        — Рахманинов! Отойди от рояля и подними руки! — этот хриплый тенор отразился от стен и эхом растворился в дальнем конце зала.         — Господа, не стоит делать поспешных выводов… — развернувшись, я растянул губы в широкой улыбке. — Я просто пришел немного поиграть!        Четверо запыхавшихся полицейских, похожих на замыленных свиней, замерли на входе. Тот, чей низкий вокал так радовал мой слух мгновение назад, гневно схватился за свой свисток.        — Руки! Держите его на мушке, парни!        Полицейские торопливо поднесли свистки к губам.       Один из них сосредоточенно настраивал гитару.         — Не надо делать поспешных выводов! — я плавно поднял руки. Фрак нелепо распахнулся, его фалды крыльями раскинулись за моей спиной. — Я никому не желаю зла!        Тенор не обратил на мои слова внимания. Он лишь подошел ко мне и с громким стуком захлопнул крышку рояля. Не сдержавшись, я поморщился.        Мой взгляд упал на рукав фрака.         — Простите? У меня нитка на рукаве. Я сейчас…- не закончив фразы, я опустил одну руку и вцепился зубами в пуговицу.         — Что? Какая, к черту, нитка? — полицейский встревоженно дернулся.         — Не беспокойтесь, все в порядке, просто нитка, — невнятно запричитал я.        — Отставить! Отставить, кому гово…        Справившись с пуговицей, я привычно двинул запястьем. В руки мне упала небольшая губная гармошка. Не дожидаясь реакции полицейских, я припал к ней губами.        Зал наполнили звуки музыки.       Когда я закончил, тела полицейских уже лежали на полу. Гармоника скользнула обратно в рукав.       Поклон.       Занавес. ***       «Чем обычно занимаются люди, если у них нет музыки?»       Мои размышления были прерваны звуком разбиваемого стекла. На тротуар передо мной грузно упал мужчина. Воздух наполнил запах дешевого алкоголя и не менее дешевых сигарет.       Действительно, именно этим. Не удержавшись, я просвистел простенькую мелодию. Глаза пьяницы закатились, а из носа хлынула кровь.        Ухмылка сама наползла на лицо. По крайней мере, у меня музыка есть.        Чеканя шаг и стараясь не улыбаться, я вышел на главную улицу. Полицейские, чьи синие мундиры ярким пятном выбивались из общей серости, проводили меня подозрительными взглядами.       Я с жалостью посмотрел в ответ.       Не на них — на гитары, понуро висящие за их спинами. Эти инструменты не сыграли ни единой песни, ни единой элегии- лишь сухие и жесткие аккорды.       Ветер, поющий плавным глиссандо, пронес мимо меня вчерашнюю газету. На первой странице новость о бандах черных за океаном, вооружившихся саксофонами. Я бы от души поработал с ними, не будь они так далеко.       Сотню тактов спустя, я свернул в переулок. Еще три такта — и мой кулак уже выстукивает бодрый марш на потасканного вида двери.       — Волчья квинта! Кого там принесло? — дверь приоткрылась.       — Не гуди, Шостакович. Я.       Болезненно-тонкий молодой человек в очках рассеяно осмотрел меня и, кивнув, пропустил в помещение.       Я аккуратно вступил внутрь, перешагнув валяющийся на полу пюпитр. Неосмотрительно- только за наличие такой вещи могут упечь за решетку. Хотя…       Я осмотрел заваленную нотными листами, музыкальными принадлежностями и, конечно же, громадным количеством инструментов комнату.       Осмотрительность — явно не про Шостаковича.       Не найдя, куда сесть, я аккуратно облокотился на стоящую у стены каллиопу.       Помолчав с минуту, все же высказался:       — Затея с роялем не выгорела. Полиция держит под контролем все здание.       Шостакович, будто только проснувшись, дернул головой.       — Как? Ведь год назад все было… А, к черту все это, — он спешно закопался в кипах нот. Наконец все же выудил то, что искал.        Дрожащими руками он протянул мне толстую нотную книгу, полностью исписанную его мелко-угловатыми закорючками.        Благоговейно, с придыханием, он прошептал:       — Вот. Симфония…       С ироничной улыбкой я взял книгу в руки. Но с каждой последующей секундой мои брови поднимались все выше. Забыв об аккуратности, я тяжело сполз с каллиопы и навалился на стену полностью, почти сбив рукой положенный на подоконник бубен.        Ответ я смог дать лишь через полчаса.       — Это шедевр, — сглотнув и столь же благоговейно протянув книгу обратно Шостаковичу, я продолжил. — Но это же действительно симфония. Для оркестра. Нам никогда не найти такого количества людей.       Я заметил радостное выражение на его худом лице.       — Или?       Нежно погладив ноты, он тихо ответил:       — Ответ был прямо под твоим локтем.       Я недоуменно взглянул на каллиопу. Клавиши, трубки, небольшой резервуар с воздухом. Ничего необычного.       Мой взгляд в очередной раз упал на медные цилиндры, ровными рядами выступающие из задней части инструмента ровно вверх, будто пароходные трубы. Трубы. Да. Много труб.       С вопросом в глазах, я оглянулся на Шостаковича.       Он же как-то неловко, но радостно кивнул. ***       Над городом сгущались тучи. Впрочем, нас это не волновало.       — Быстрее, быстрее! — тонкая фигура моего компаньона маячила далеко впереди. Он бежал к монастырю со всех ног, крепко прижимая к груди драгоценные ноты.       Немалого труда мне стоило догнать его. Я дернул его за полу плаща, заставляя замедлиться. Шостакович обернулся. Идеально круглые очки негодующе заблестели.       — Веди себя спокойнее, если не хочешь чтобы нас раскрыли, — дергано оглядевшись, он кивнул и развернулся, собираясь продолжить путь. Развернулся — и лицом к лицу столкнулся с полицейским.       С грохотом Шостакович повалился на мостовую. Полицейский, весьма дородный усатый джентльмен, лишь отшатнулся. Восстановив равновесие, он поспешно метнулся к упавшему:       — Прошу прощения, сэр. Прошу простить. Вы не ушиблись? — затараторил офицер, помогая моему компаньону подняться. — Я искренне сожалею об этом происшествии, сэр.       Участливо склонившись к сутулому Шостаковичу, усач продолжал извиняться, попутно разглядывая место происшествия. Глаза полицейского округлились. Я спешно взглянул на землю.       На темной от дождя брусчатке ярким белым пятном выделялся лист, исписанный нотами.       — Сэр? — мой толчок не дал офицеру закончить фразу. Неловко всплеснув руками, он повалился на землю, попутно пытаясь дотянуться до свистка.       — Ходу! — вскрикнул я, хватая Шостаковича за руку. Тот замешкался лишь на секунду, поднимая упавший лист.       Мы бросились бежать. Наши подошвы, звонко ударяясь о мостовую, выбивали звонкое, легато. И будто в противовес этой музыке погони где-то позади заверещал и заскрипел полицейский свисток.       Этот звук врезался в мозг подобно ножу. Краем глаза я заметил, как Шостакович болезненно содрогнулся.       Я добрался до ступеней первым. Схватившись за тяжелое кольцо, распахнул дверь, пропуская напарника вперед. Оглянулся.       Вдали, за пеленой дождя, мелькали синие мундиры. Приближались. И им конца не было.       Я захлопнул дверь с громким хлопком.       Шостакович сидел на коленях перед распятием и, кажется, плакал.       — Наша соната подходит к концу? — его голос звучал еще тише, чем обычно.       — Скорее к апогею. Вставай, друг мой. Осталось самое важное, — я подал ему руку.       Прижав к сердцу ноты, он поднялся на ноги.       Миновав алтарь, мы медленно двинулись вверх по лестнице.       Свет падал сквозь витражи слишком лениво и насмешливо. Шаги гулко отбивали нахальные ритмы.       Мы добрались до балкона за какие-то минуты, но мне эти минуты показались вечностью.       Где-то далеко, внизу, скрипнула и хлопнула дверь. Зазвучали крики полицейских.       Шостакович, сбросив с себя оковы печали, быстрым шагом приблизился к нашей цели. К тому, ради чего мы шли туда.       Громадный орган подпирал своды костела ровными, идеально ровными рядами толстых трубок. И каждая из них — сама по себе певец. Вон та толстая труба, наверняка поет тенором, а эта — фальцетом. Но лучше всего они поют все вместе.       Осторожно и аккуратно мой напарник поднял крышку с клавиатуры. Черно-белый ряд клавиш замерцал на свету. Я сдвинул заглушки, открывая воздуху путь в легкие этого чудесного хора.       С тихим шелестом ноты заняли свое незаконное место.       Я вопросительно взглянул на Шостаковича. Он кивнул, и я спокойно сел рядом с ним. Четыре руки замерли над клавишами.       — Сейчас все закончится, — тихо сказал Шостакович.       — Все только начинается, — усмехнулся я.       За окном ударил гром. Сапоги полицейских загрохотали по ступенькам лестницы.       Мы в очередной раз переглянулись.       И начали играть.       Поклон?       Занавес?       Нет. Как-нибудь потом.