.

Мне было 35, когда это случилось. В тот день к нам в отделение поступила девочка, лет 16-ти, с жалобами на непроходящую головную боль. Звали её Оля Шоль, но домашние ласково называли Лёлей. Она была невысокой кареглазой блондинкой, с бледной кожей и тонкими губами. Несмотря на боль, Лёля много шутила, открыто, искренне общалась. С первого дня я питал к ней симпатию. Мне нравился еë смех, когда я в кустах сирени искал для неë пятилистник. В целом она была милой и доброй по своей натуре. Тогда думал, что Лëля пару дней полежит и выпишится. Я ошибся. Вскоре еë начало сильно лихорадить. Как бы не пытались сбить температуру, ничего не выходило. Даже в таком состоянии Лëля шутила и улыбалась. Она мне подарила свою серёжку, нацепив еë на мой халат как брошь. Сказала, что если не выживет, то вторую я могу забрать себе. А потом она не могла сделать глоток воды. Тут же начинало рвать. Я осмотрел еë с ног до головы и нашëл на голени две воспалëнные точки. Они были очень крохотные, мне не с первого раза удалось их найти. Выяснилось она недавно ходила в поход, где была укушена ежом. Весь обеденный перерыв я рыдал в сестринской. Если бы Лëля сказала о походе, еë можно было спасти. А тогда мне оставалось только смотреть, как она медленно и мучительно умирает. Вскоре Лëля боялась даже упоминания о воде, света, резкий звуков, дуновение ветра из форточки. Дыхание стало судорожным, редким. Тело перестало поддаваться контролю. Каждый день к ней приходили родители, печально охали и просили Лëлю выпить хоть немного воды, но это только вгоняло еë в ужас и панику. Мне было невыносимо смотреть на всë это. Спустя пару дней судороги прекратились. Движения стали медленными, даже заторможенными. Под конец своей жизни, Лëля забыла всех. Родителей, друзей, меня. Ночью следующего дня она задохнулась. Вскрытие показало паралич дыхательных путей. Я так и не решился забрать вторую серёжку, а первую стал всегда носить с собой. Помню, как у меня слëзы градом покатились, когда я объявил родителям о смерти. До боли жалко Лëлю. Она не должна была умирать. Это нечестно. Хотя сейчас глупо что-либо говорить. Всю неделю после случившегося, я ходил еле живой. Но даже если я задерживался на работе, ложился рано спать, мне всё равно не удавалось унять чувство вины. На похоронах я стоял вдалеке от всех. Пока родные плакали и тяжело вздыхали, что-то внутри меня не позволяло подойти ближе. В горле был ком, а в глазах стояли слëзы. Только когда все разошлись, я смог подойти к могиле. На мраморной плите был выгравирован портрет, инициалы, год рождения и смерти, а в самом низу подпись: "Тепло твоей души осталось с нами. Ты всегда будешь нашим ангелом, Лëля." Сгорбившись над букетом сирени я рыдал как проклятый. Казалось, что сердце вот-вот разорвëтся. Ещё никогда я так не оплакивал своего пациента. Никогда. К сожалению люди всегда умирают. Рано или поздно, но умирают. Кажется, я попал в ужасный круговорот, став его непосредственным участником. Остаëтся только продолжать спасать чужие жизни, пока они не исчерпаются без остатка, думаю, что не замечу, как придëт и мой конец.