***

Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Какие прекрасные сумерки выдались! И все позабылось, Что помнить не хочется: Обиды твои. И моё одиночество. Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Душа моя — Как холостяцкая комната. Ни взглядов твоих в ней, Ни детского гомона. Завалена книгами Площадь жилищная, Как сердце — словами… Теперь уже лишними. Ах, эти слова, Будто листья опавшие. И слёзы — На целую жизнь опоздавшие. Не плачь. У нас встреча с тобой, А не проводы. Мы снова сегодня наивны И молоды. Давай помолчим. Мы так долго не виделись. Какие прекрасные Сумерки Выдались! Андрей Дементьев — Ирина Алексеевна? — после негромкого, аккуратного стука дверь слегка приоткрылась, и в образовавшемся проёме возникла голова Кривицкого. — Можно? Он был одет, на плече висела привычная сумка, и весь его вид твердил о том, что хирург направлялся домой. — Заходи, мой рабочий день давно закончен, — она сидела в кресле, устало массируя виски. — Постой, а с каких пор ты стал стучаться в мой кабинет? — Павлова выдавила подобие улыбки, но она получилась вымученной. — Проработал прошлые ошибки, так сказать, — мужчина усмехнулся и, отодвинув стул напротив её рабочего стола, опустился в него. Признаться, за время своего очередного отъезда он успел отвыкнуть от бешенного ритма жизни этого отделения, поэтому простоять под вечер в операционной пять часов для него оказалось нелегко. Но несмотря на боль в спине и безумное желание завалиться на мягкую постель, узнав у Нины, что Павлова ещё не ушла домой, Кривицкий без лишних раздумий направился в кабинет начальницы. — А ты чего ещё здесь, и правда? Бледная какая, замученная, я же вижу. А домой не спешишь. Что-то случилось? — Все комплименты перечислил? — оторвав руки от головы, она упёрлась ими в стол и одарила собеседника тяжёлым взглядом. — Ничего не случилось. Пока. Просто подогнала отчёты и сижу, жду — вдруг где-то буду полезной. А спешить домой мне незачем, Ген. Там даже Кота нет, и каждый вечер я включаю телевизор, лишь бы кто-то разговаривал. — И это ты называешь «ничего не случилось»? — Кривицкий издал протяжный звук осуждения и через стол наклонился к ней ближе, заглядывая в глаза, пытаясь найти в них честные ответы на свои вопросы. Они, по крайней мере, всегда говорили больше, чем их обладательница. — Выкладывай. — Ген, иди домой, у тебя тоже был тяжелый день. Лазарев мне рассказал, и в отличие от тебя, его моментально сдуло, пока ещё каких-нибудь проблем не привезли. Я тоже сейчас переоденусь и пойду, — Павлова не собиралась сегодня откровенничать. — И как я тебя оставлю в таком состоянии, Егорова? — от него было трудно отвязаться, поэтому карие глаза продолжали настойчиво вглядываться в её душу, ища там причины мрачного настроения. — Как-как… — она захлопнула крышку ноутбука, перевела взгляд к настенным часам и, будто на мгновение задумавшись и приняв неизбежность нахождения Кривицкого рядом, поднялась с кресла, поправляя халат и обращаясь к нему, — если не спешишь домой, тогда пойдём со мной. В самом деле — это же она несколько дней назад дрожащим от волнения и бессилия голосом просила его приехать в Москву. Мир в одночасье потемнел, и одиночество из привилегии превратилось в самый большой страх. Тогда Павлова впервые призналась себе, как не хватает рядом, несмотря на все былые разногласия, его плеча. — Куда? — Кривицкий поднялся следом, хотя совершенно не понимал, к чему она ведёт. — Оставь сумку здесь, я закрою кабинет. И возьми на нижней полке в шкафу плед, — адресованый себе вопрос Ирина пропустила мимо ушей. Он послушно выполнил её указания и, решив не донимать женщину вопросами, пока та не передумала, поплёлся за ней. Терпел он совсем не долго: когда они оказались в лифте, а Павлова нажала кнопку с цифрой «13», настороженное любопытство Кривицкого взяло верх. — Ир, зачем тебе в гинекологию? Ты же знаешь, мне нельзя волноваться, у меня слабое сердце. Лучше сразу скажи… — Уймись. Гинекология не при чём, — Ирина закатила глаза, но уголки её губ приподнялись — так забавно он нервничал, и она решила довести свою «игру» до конца, ведь конечный результат, определённо, того стоил. — Ты же сам не захотел домой идти. Вот я тебе и развлекаю. — Ирина Алексеевна, с вами лучше не связываться… — его случайный смешок получился истеричным. — М-да, себе дороже. — Тебе в рифму ответить или как? — съязвила Павлова, но лифт, наконец, домчал их до нужной остановки, прерывая увлекательную дискуссию. — Постой здесь, я постараюсь быстро, — и она ушла в неизвестном ему направлении, оставив Кривицкого у сестринского поста. Мужчина осмотрелся: всё вокруг было бело-серым и отчего-то угнетало, нагоняло тоску; длинные коридоры пустовали, и стоявшая в них звенящая тишина давила. Хотя, наверное, здесь это было лучшим состоянием — редкие минуты без суеты, без волнений и криков о помощи. И всё же в их отделении было светлее, уютнее. Или ему так казалось по большой любви. Едва Кривицкий, озадаченно прижимающий к груди такой же серый, как стены в отделении острых гинекологических заболеваний, плед, завершил экскурсию глазами по помещению, на горизонте кстати показалась Павлова. — Уже хотел идти искать. — Не стоит. Я обычно сдерживаю обещания, — она саркастично улыбнулась и помахала перед его лицом неизвестными ключами. — Пойдём. Не понимая, почему он беспрекословно идёт за ней и ведётся на этот развод, Кривицкий шёл за Ириной в другой конец коридора. Теперь-то он точно не имел права оставить её одну. — Может, объяснишь хоть что-то? — Кажется, здесь, — но она снова оставила его расспросы без внимания. Убедившись, что вокруг нет лишних глаз, Павлова толкнула белую непримечательную дверь, и перед глазами возникла лестница наверх. — Да, здесь, пошли. — Ты что придумала? — пораскинув мозгами и осознав, что выше этого отделения только небо, Кривицкий пришёл в неприятное удивление. — Ира, ты в своём уме? — Так и будешь кричать на всю больницу или, может, помолчишь несколько минут? — злостно прошипела она. — Так… Так вообще можно? — Нельзя. Но я умею разговаривать с людьми, — Павлова тихо перешагивала ступени, поднимаясь вверх, — а вы, Геннадий Ильич, идёте или всё-таки передумали? — Иду, — ему ничего не оставалось, как пожать плечами и подняться следом за ней, уже открывающей недавно приобретёнными ключами следующую дверь. Последняя, наконец, поддалась, и перед ними показалась ровная гладь крыши, а в лицо ударил свежий вечерний воздух. — Поверить не могу, что я это делаю… — Ирина вышла на свет, и прохладный майский ветер моментально подхватил волосы. Она поправила чёлку, хотя действие это не имело смысла, и следом инстинктивно убрала ладони в карманы халата. — А я-то как не могу… Чувствую себя пособником преступника! — недовольно пробурчал Кривицкий, но смелее прошёл вперёд, останавливаясь около женщины. Затея эта была безумной, глупой, безрассудной. Большой вопрос — кто, почему и за что позволил ей оказаться здесь и как вообще эта идея посетила её светлую голову. Однако было в этой авантюре что-то необъяснимо прекрасное. — И этот человек говорил, что я скучная? — она забрала у него плед, но вместо того, чтобы укутаться, постелила его на какой-то кирпичный выступ и села сверху, всматриваясь в открывшиеся взгляду просторы столицы. — Не стоило воспринимать эти слова настолько буквально! — возразил Кривицкий, но когда порыв ветра в очередной раз тронул их вечерней прохладой, он без раздумий снял с себя плащ и накинул его ей на плечи, а сам опустился рядом. — Спасибо, — тихо проговорила она, подняв глаза. То ли за предмет одежды, то ли за его нахождение рядом в эту минуту, то ли за его приезд по её просьбе вообще. Не важно — за всё. — Ладно. Признаюсь, оно того стоило, — мужчина и сам устремил взгляд вдаль — на медленно укрывающуюся в сумерках и загорающуюся яркими огнями Москву. — Я тоже так думаю, — Павлова вздохнула, сильнее натягивая его плащ. Он был совсем лёгким, но все ещё сохранял тепло его тела, так что ей казалось, будто это он держит её в своих объятиях. Эта мысль отозвалась внутри таким же приятным теплом, но её стремительно вытеснили мучительные образы прошлого, которые преследовали, ощутимо стояли за спиной и ни на секунду не отпускали. Прошло слишком мало времени. А ей не с кем было поделиться своей болью. — Здесь недавно делали какой-то ремонт, и к нам в отделение попал парень с их бригады. Кажется, прихватил живот, а там нашли целый букет заболеваний — не суть. Он мне фотографии отсюда показал. Говорит: «Это нужно видеть своими глазами». — Час от часу не легче… Я уже говорил про восприятие слов буквально? — Кривицкий усмехнулся, потирая лоб ладонью. Одни её истории были краше других. Но кто знал, что вид с высоты практически 14 этажа института Склифосовского окажется таким завораживающим. Перед взглядом, как на ладони, развернулась необъятная Москва. Май давно украсил её площади, скверы, парки, проспекты и улицы в цветы и зелень, и Павлова злилась на себя, что не замечает этой красоты, как не заметила момента, когда жизнь стала проходить мимо и превратилась в жалкое, безрадостное существование. Сейчас, когда стрелки часов уже приближались к восьми, а закатное небо бледнело и бледнело, надвигающаяся темнота всё равно оказалась бессильна перед теплом и красками весны. В полном вечерней свежести воздухе витал аромат цветущих где-то внизу деревьев, свободы и спокойствия, чего не скажешь о её душе. Слёзы сами собой стали собираться в уголках глаз, размывая очертания полукруга административно-лабораторного корпуса, Садового кольца, Большой Сухаревской площади и бесчисленных, казавшихся сейчас такими крохотными, разноцветных домов и зданий, за непроглядной стеной которых виднелись даже строгие башни Кремля и золотистые купола колокольни Ивана Великого. Она, конечно, потянулась их смахнуть, что не укрылось от глаз Кривицкого, который пусть и старался смотреть вдаль, но всеми мыслями был с ней и её тревогой. — Ир, ну чего ты? — он бережно взял её ладонь в свои руки, и едва различимым шёпотом нарушил молчание. — Ничего, просто в глаз попало… — отмахнулась Ирина, но после мгновения тишины и незаконченной мысли разрыдалась сильнее прежнего. Его реплика стала последней каплей в чаше её душевных терзаний, и выдернув свою руку из его, она укрыла в ладонях лицо и отчаянное желание закричать что есть силы. — Егорова-а-а, ну что ты… — поборов секундное замешательство, протянул Кривицкий, но тут же осознал, что совершенно не знает, как действовать. Это глупо, но обычно именно она успокаивала его, и никогда не наоборот. Такой он не видел Ирину ещё никогда. Такой отчаявшейся, бессильной перед обстоятельствами, сокрушённой — даже тогда, когда она искала ему сердце. — Тише, тише. Я с тобой, я рядом, — он обхватил одной рукой её дрожащие плечи и притянул к себе, разом забывая о всех их установленных границах, нормах приличия, уместных в это ещё короткое после трагедии время отношениях. — Я не могу, я не знаю, как дальше жить, — кричала она ему в грудь, пока его руки ласково водили по её спине, и она сама забывала о том, что должна чувствовать себя последней сволочью. Избавилась от ненавистного Аленикова и — не успела остыть скорбь— так скоро ищет «утешения» в руках другого мужчины — это так выглядело? Нет, не так. В глазах других, знакомых и незнакомых, но ничего не знающих — возможно. А она лишь чувствовала, что однажды заблудилась, свернула с пути, потеряла что-то важное, кого-то важного, близкого, дорогого, и с тех пор всё пошло вкривь. Но всё равно чувствовала себя последней сволочью. В этом городе у неё не осталось никого. Да и за его пределами тоже: последнее время, когда и у сына сложилась своя семья, а звонки стали совсем редкими, ей казалось, будто она одна в целом мире. Ежедневно вокруг мелькают сотни лиц, но все они проходят мимо, не оставляя и отпечатка на память. Пока не случилось то, чего она и не представляла — вернулся Кривицкий. Вернулся по её мольбе. Но морально готовясь к тому, что он уедет обратно, едва ей станет чуть легче, она потеряла последнюю надежду. Только он сказал, что приехал навсегда. И сердце её предательски пропустило удар, намекая, что надежда осталась. — Ириш, ну посмотри на меня, — он успокаивал, уговаривал её, будто маленького ребёнка, но Павлова не отзывалась, и только плечи продолжали вздрагивать. — Всё будет хорошо, слышишь? Мы всё переживём, мы со всем справимся. Веришь? — Не верю… — честно озвучила она первую возникшую мысль, а когда, наконец, отлипла от его груди и медленно подняла глаза, Кривицкий ужаснулся. Покрасневшие, словно утратившие цвет, опухшие, со следами потекшей туши, но не это было в них самым страшным. В их глубине читался тот самый вопрос: «Как жить дальше?» — Я не узнаю. Где та Ира, для которой не существует никаких преград, ничего недостижимого? Где Егорова, перед которой склонялись все трудности? — Не знаю. Не помню, — Павлова горько усмехнулась, закидывая голову назад и проводя ладонями по волосам. — Я практически перестала спать, потому что каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от одних и тех же сюжетов. Я вижу его в силуэтах прохожих. У меня дрожат руки, и я не могу оперировать. Я до сих пор чувствую на них его кровь. Что бы я ни делала — все мысли только о том вечере. И как бы я ни старалась представлять, что вся эта история — от начала и до самого конца — мне приснилась, ничего не выходит, не проходит, не забывается. Я убила человека, Гена… — Ирина всё ещё глотала слова, по её щекам не переставая стекали слёзы, но она решилась рассказать ему неприкрытую правду. Свою правду. — Послушай, Ира… — Кривицкий взял её лицо в свои ладони, утирая большими пальцами чёрные следы туши и вынуждая смотреть на себя, — ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём. Это был страшный человек и, господи, как же я хотел уберечь тебя от его нахождения в твоей жизни! Но не получилось. И если кто-то здесь и виноват, то это я — потому что позволил ему подойти к тебе так близко. Но всё, что случилось — это судьба, Ира. — Что это меняет, Ген? — она снова уткнулась ему в плечо, отрицательно кивая головой. — Со всем этим нужно жить… А я не знаю как. — Я не закончил, — он наклонился к её уху, и тембр голоса из твёрдого, доказательного сменился на мягкий, будто убаюкивающий. — Пожалуйста, не молчи больше. Не держи в себе эти эмоции. Рассказывай. Говори мне всё. А я буду рядом, Ира. Я больше никуда не денусь. И тебя не отпущу. Павлова отпрянула, и на её исстрадавшемся, заплаканом лице мелькнула полуулыбка. Это сейчас он завуалированно предлагает простить его в третий, четвёртый или десятый — она уже не помнила этих чисел — раз? Так просто: забыть о том, с кем жила всё это время и кого не так давно похоронила по собственной вине, забыть, сколько раз просил прощения и одинаково каждый раз сбегал тот, кто сидит рядом и снова просит? Забыть, любить и жить дальше? Хотелось бы. Но кто расскажет как? — Где-то когда-то я уже слышала это. Дежавю… — улыбнулась женщина. — Больше не услышишь, — Кривицкий обвёл взгляд раскинувшуюся под ногами Москву, пролетающие по Садовому кольцу яркие точки машин, неровные края редких облаков на уже потемневшем серо-розовом небе, и вернулся к ней и её глазам, следящим за ним, — это был последний раз. Больше не понадобится. Павлова хотела съязвить что-то по старой памяти, но он снова, тоже, наверное, по этой же памяти, обхватил её лицо своими ладонями и, задумавшись на секунду-другую о возможных последствиях, но осознав, что терять им нечего, притянул к себе, оставляя на губах один, но продолжительный, исступлённый, со всеми вложенными в него горькими и сладкими чувствами, поцелуй. « — Не думаю, что сейчас это уместно. — Правильно думаешь», — пронеслось где-то на задворках сознания. К черту послать бы уместность и все выстроенные ими условные рамки приличия, что они и сделали. Этого хотелось обоим, хотелось одинаково сильно. — Никогда такого не было, и вот опять… — она тихо засмеялась, чувствуя, как отступает тревога, державшая её в своих оковах так долго. Возможно, она сумеет выбраться из этой мрачной бездны потому, что кто-то сверху протянул свою руку, и ей больше не нужно тащить всё одной. Кривицкий молчаливо ждал, когда она отчитает его за то, что он слишком много не себя берёт. Но вместо ожидаемого Ирина вернулась в его объятия, укладывая голову на груди, сдавливая рубашку на его спине так сильно, будто опасаясь, что он сейчас растворится и эта мизансцена окажется лишь эпизодом её очередного ночного кошмара. Однако подобного не произошло, и Кривицкий, уткнувшись в её волосы, лишь медленно повторил: — Всё будет хорошо, Егорова. Они просидели в молчании ещё несколько минут, прежде чем её уже ровный, спокойный голос произнёс: — Поехали домой, уже так поздно… Из-за её «домой» ему и самому вдруг захотелось разрыдаться. Но он не имел права. И дом его был не в её квартире, нет. И даже не в этом городе, не в этой стране. Его дом был там, где была она. Жаль, что он понял это так поздно. Кривицкий не мог и догадываться, что слёзы придут к нему сами завтра, когда он бездумно будет вышагивать из стороны в сторону около дверей первой операционной, где на столе после автомобильной аварии будет лежать она. Вышагивать и молить все возможные и невозможные высшие силы лишь об одном: «Пусть только живёт». Ведь они не успели сказать друг другу самого главного.