1

      Еще буквально две минуты, и запеченная рыба остынет окончательно. Но Вальбурга не прикасается к еде. Она скучающе смотрит на пустой стул напротив. Но ее скука напускная. Вальбургу трясет от злости. Ладно, старший, даже при рождении вызвал переживания, но от этого Вальбурга не ожидала… — Хозяйка, поешьте, умоляю… Он… — Не указывай мне, что делать, Кричер! Кем ты себя возомнил?       Голос визглив, и противно становится и ей самой. Мерлин, до чего довели ее эти болваны! А ведь было время, когда она играла на фортепиано, пела на приемах и принимала овации. Тогда у нее не было ни мужа, ни детей, ни седых волос и ни единой морщинки. Она была молода и совершенно уверена, что ее жизнь сложится ничуть не хуже, чем у матери, посвящающей время только себе и никому больше. И даже Вальбурге она выкраивала лишь полчаса в день…       Впрочем, ей давно плевать на родителей. Ей не плевать только на одного человека. Но ему, видимо, плевать на нее. — К черту! — шипит она.       Неосторожный взмах рукой, и бесконтрольная магия сметает всё со стола. Любимый серебряный сервиз с изумрудными вкраплениями… Но Вальбурге всё равно. И она даже не станет тратить силы на его восстановление.       В пачке не осталось сигарет. Странно, ведь утром она насчитала с десяток… Выронила, точно выронила. Щелчок пальцем, и Кричер протягивает новую пачку. В его глазах мелькает что-то похожее на жалость и осуждение, и уродливое без того лицо рассекает рубец. Вальбурга терпеть не может, когда он пытается влиять на нее. Это попросту смешно — домовик и будет указывать ей на ошибку!.. Даже мысль об этом раздражает, и Вальбурга снова взмахивает рукой, но домовик уже исчез. К черту его, к черту.       В сигаретном дыму она поднимается по лестнице. В душе растет та самая неконтролируемая злость, присущая только Блэкам. Но ведь раньше ее не было. Раньше, раньше… На стене гобелен, не вызывающий больше чистого благовения. «Тряпка», — звенит в ушах мальчишеским голосом.       Обладатель мальчишеского голоса больше не мальчишка. Она хмыкает, глядя на чёрное пятно, и отстраненно думает, что, возможно, погорячилась. Так испортить реликвию из-за какого-то щенка! Это не ее вина, это Орион не остановил. Смотрел с громким осуждением во взгляде, дымя трубкой, и лишь качал головой. Чертов слабак.       Он смотрит с пониманием с гобелена, и Вальбурге становится стыдно. Дым режет глаза, заполняет легкие горечью, но обволакивает теплом и мягким прикосновением отворачивает ее от вышитого Ориона. Нет, дым не друг ее, совсем нет. Теперь Вальбурга смотрит на него, и ее руки отвратительно дрожат. Она подносит сигарету к губам не сразу, попросту не попадает и со злости затягивается так, что подступает надрывистый кашель.       Движения кажутся чужими, мысли — словно в тумане. Она тянется подожженным фильтром к его лицу на гобелене, и ее руки больше не дрожат. Взгляд таких же серых глаз из нитей вдруг отпускает, и она отводит взгляд. Ниже. Туда, где помимо даты рождения есть еще одна дата. Дата, с которой прошло шесть безликих лет.       Вальбурга дергается, словно от удара, и сигарета летит на паркет. Она плачет от ужаса от самой себя и падает чудом в кресло, а не на пол. Дыхание сбивается с каждым судорожным вздохом всё сильнее, перед глазами плывет то ли от слез, то ли от нехватки кислорода, а мысли мечутся на удивление осознанные. От этого только хуже. Темнота перед глазами закрывает всё, но страха нет. В конце концов, она ведь Блэк.       Она открывает глаза и клянется себе, что не закроет их больше никогда. Перед ней ее мальчик, ничуть не изменившийся, но во взгляде давно забытое после проклятой Метки тихое веселье. — Регулус. Его имя на языке больше не ощущается расплавленным железом. Оно звучит легко, и ее голос снова мелодичен. Регулус улыбается. Мерлин, как она скучала по этой улыбке… — Я ведь просил, мама, — с легким укором говорит он, и сигареты из ее кармана летят к нему. — Тебе нельзя.       В его глазах осуждение, но оно не вызывает ничего, кроме счастливых слез. — Больше и не хочется, — шепчет она.       Сигареты вспыхивают огнем, не успев долететь до него. Секунда, и от них не остается даже пепла. Это нереально, но Регулус всё еще стоит в шаге, и Вальбурге плевать на логику.