Глава 28 или Круговорот дивных событий.

«Беспросветная замануха-темнота, выколи глаза

Если бы, да кабы накидывали в ухо там, где любили заводить азарт?

Тут что не тяготы людей — разруха, норовят, норовят наказать

Беспрецедентный flow забирался в дом, добавляя красок вам…»

      Лодыжка дергалась в такт биту, воспроизводимому не на яву. Внутреннее «я» увлеченно прокручивало текст и мотив. Жалко из-за отсутствия любых проигрывателей музыки моего времени.       Ночь. Всё вокруг тихо, кроме шума от шкрябания железным наконечником по материалу и мне принадлежащего уставшего дыхания.       Воздух тяжёлый, окна плотно закрыты, и свет исходит лишь от масляной свечи, которая освещает небольшой угол стола.       Мы сидели в покоях долго. Я и не заметила, пока витала в облаках, когда и как ускользнуло солнце. Сильно не уработалась сегодня, да от того бодра. Лукас же, можно посчитать уже обыденно, валялся на моей постели неподалёку – бессовестный – и, лёжа, продолжал говорить. Тёмный фрак сидел на нём безупречно, поверх белоснежной рубашки, а на груди виднелся аккуратный нагрудный карман с платком, будто он только что покинул какой-нибудь светский приём, а не бесцеремонно устроился в чужой спальне. Расположился тот крайне свободолюбиво и удобно: нога закинута на ногу, руки беззаботно раскинуты вдоль кровати. Откинул голову на подушку. Казалось бы, чужая женская постель...       Знает да валяется с таким самодовольным видом человека, словно имеет право претендовать на это место.       Мотив с словами нескончаемо радовал душу, пока в жизни моя туша сидела за канцелярским столом, на котором были разбросаны несколько книг, листов, письма с воском и прочие принадлежности, те же чернильницы с печатями.       Тогда вспомнилось, через какое волокивство приходилось проходить будучи преподом. Ни в одной из жизней душеньку мою возня с бумажками не покидает. И это сердит. От того в груди взрос неприятный осадочек.       Компаньон, изредка ворча, вертел магически взятое из воздуха спелое яблоко и щеголевато подбрасывал его.       — Ты уже целый час сидишь и смотришь в стол, - звучит лениво, в довершении зевок, - если хочешь, я могу тебя зачаровать. Будешь думать, что ты бабочка. Или птица. Или стул.       Колкие фразы, наверное, въелись в стены за прошедшие годы. Сиплый выдох.И губы ползут вверх в усмешке. Меня такими предложениями от компаньона боле не запугать, только рассмешить. А вот если упомянуть жабу…       В то время, когда Лукас лениво осматривал пространство за балдахином и попутно крутил фрукт- не для дурачества, а скорее чтобы занять руки - моя персона, приноровившись, выводила черные буквы для следующего письма к дурному аристократу.       — Я не скучаю, – чуть-чуть вру, – а размышляю.       Тоска сжимала сердце ледяными пальцами. Слишком много событий, слишком много страха за наше будущее. И это переживание будит новые, незнакомые черты собственного же характера - иногда дерзкий, язвительный, протестующий , который был моим настоящим, перебрался, истощился , не осилив победу , проиграл против собственного бессилия сейчас.       Памятовать о себе - вот, что настоятельно происходит.       – И о чем же ?       Яблоко летало туда-сюда с глухим звуком приземления в ладони. Но, на удивление, это не раздражало. В очередной раз, когда валяющийся поймал фрукт рукой, слабая улыбка проскользнула на его лице, затем сразу же сменившись привычным недовольным фырканьем. После одна бровь-таки была приподнята в привычном выражении мелкого любопытства.       Днем Лукас ходил возмущенный чем-то, а сейчас вон, поглядите, разлегся. Я его принимаю и понимаю: потюленить - это святое.       Бордовые глаза мигали, и только они подавали признаки мужской жизни. Я посмотрела в ближайшее отражение, им стало стекло: изумруды тусклы как сгоревшая трава.       - Да о всяком, – бубнится отшучивание, – как говорится : обо всем и ни о чем одновременно.       Я отложила пишущее перо и откинулась слегонца на спинку стула, с утверждением о том, что допишу послание завтра. Лопатки упёрлись в пружинистую , но твердую обивку.       – Лукас, – поворот через плечо, – может, ты о себе что-то расскажешь? Спустя года пора-то.       Заданный вопрос вылетел быстро на веселее, смешавшись с укоризной. Подавно без задней мысли. И не смотря на то, что заведомо знаю ответы, расспрос без запинок доносится.       Обратившись в сторону, встречаюсь с внимательным взором собеседника. Будто фонари красные глаза сощурились. Стоило украдучись посмотреть дольше обычного, и теперь они глядят так , будто вытягивают душу. Однако подвоха нет.       Изреченное, смело изреченное, зыбится на том, что колдун почесть не упомянал о прошлом себя любимого. В сравнении с главой героиней мои познания побольше, она живет, толком ничего не зная товарище. А мое знание берет начало как раз из манхвы, смежной с новеллой, в особенности ее экстрами, которые были прочтены вперед самого финала.       Так что отдельно запомнилась часть истории, посвященная самому Лукасу: в ней нас немного посвятили в прошлое, юношеское становление и чувства. Вышло не так ужасно, однако скомкано и мало, да так, что некоторые детали остались не понятными, не раскрытыми.       Впрочем, определенные детали я до сих пор помню. Раньше мои старания спастись выжить черпали затею как раз из них. Ведь так можно было чуть-чуть понять его нрав и психику       – Так, значит, теперь ты решила, что мы будем обмениваться душевными тайнами, как две подружки за чашкой чая? — циничный вопрос выдает новая порция осмеивания, — я-то думал, у нас были более интересные темы. Погода, например. Или то, что ты опять налепила ошибок в игре на фортепиано сегодня днем на уроке.       Ожидаемо. В ответ компаньон не получает и тени смутной эмоции.       – Почему бы не узнать хотя бы что-то, кроме имени, о близком человеке? Но не подумай, я не прошу излить душу.       Завывание ветра и подрагивание единственной свечи. Лишь она разгоняет потемки. Все остальное тьма. За окнами: тяжёлые бархатные шторы цвета индиго, которые почти едва пропускали лунный свет. Заметно, как валяющийся в новом историческом костюме Лукас на кровати и уже упирающий макушку в руку, согнутую в локте, следит из-под полуопущенных век, пряча взгляд за ресницами.       Тем не менее внешне показавшись непоколебимым, наконец Лукас произносит. Неспешно, тихо.       — За двести лет никто не спрашивал, даже Атанасия, — делается пауза, – а ты спросила, – добавляет он почти шёпотом, будто для себя самого.       Пояснение явствует его искреннее настроение и отношение. Слова тверды, неаккуратны, но чувствуется, как подносятся сперва настороженно, не с недоверием, а как существом, которое привыкло всё держать под контролем и не любит откровений.       Некоторое время я думаю, спрашивать ли что-нибудь? Но, благо, Лукас обдумал первым и сам продолжил:       – Зачем тебе? – в речи появляется странная, непривычная хрипотца.       Нам стоит наконец-то признать, что между нами есть что-то большее, чем обыкновенное сосуществование во дворце по непритязательным обстоятельствам.       Колдун замолк, и в забвении слышно, как где-то за окном пробивается крик ночной птицы.

Ба-бах!БАХ!

      Стоило только шевельнуть головой, как я застала захлопывание деревянных ставней с грохотом, от чего тело дернулось.       Огонёк фитиля померк, чей свет, заливавший часть комнаты, резко гаснет. Густая тень легла на пространство. Я и маг очутились буквально во темноте. Стало слабо видно собственные пальцы вне места возле стекл, откуда толстой линией сочилась луна и клубами ветра развевались шторы. И если повернуться к глубине комнаты, туда, где находился парень, то там только магический огонёк в зрачке выделялся. Лукас едва заметно тлеет в ночи.       Осведомляюсь, подражая людскому холодному тону.       – Самое что ни на есть обыкновенное любопытство, – ранее приподнявшись с места, направляюсь к окнам с намерением закрыть. Нужно же как-либо прекратить грохотание ударов то закрытой, то распахнутой ныне форточки.       И ,оказавшись у открытого окна, плоть ошпарил холодный воздух. Прохладный воздух пасмурной погоды несколько раз коснулся щёк, успокаивая.       Перед тем, как удачно захлопнуть дверцу, разум да язык звучно разок издают чертыхание.       Следом были одернуты шторы по краям карниза. Среда залилась ночным ярким сиянием, потому я прищурилась от резкости и,когда привыкла, увидела внутренний двор. На горизонте черным зигзагом нескончаемо возрастал лес. Неродной пейзаж, который вынуждено является пристанищем.       Теперь комната утопала в синевато-черном цвете. Постояв с секунду, взялся курс прямо , дабы воротиться. Спотыкнувшись единожды, ноги побрели обратно - к столу. Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я вернулась, придвинула стул и осторожно опустилась.       Ночная темень.       Нечаянно сквозь нее я заметила и поймала миг, в котором Лукас прекратил следить за моими действиями, остановившись на кристальной поверхности створок. Колдун изучал блеклые, серые безмятежные облака в синеве.       – Я вот, например, как уже рассказывала, да и ты знавал-таки, что из другого мира, – отмечаю вслух бесцветным гласом.       Ясно, компаньон не имеет намерения разъясняться в отличии. Тогда же мое рассматривание перевелось от мужской фигуры на непродолжительность к подлунному саду, искаженному мутным стеклом, а опосля к своим рукам - бледным с длинными пальцами, которые уже держали незамысловатый ныне лист бумаги. Небольшой прямоугольный кусок. Тонкий, невзрачный.       – Была педагогом гуманитарных наук, – перегиб через подлокотник, – обычная незамужняя взрослая девушка на момент смерти, но еще той каланчой. Освободившаяся на секунду клешня возносится над головой и елозит туда-сюда, вычерчивая линию роста. – Двое подруг было, а вот, что касается более личной жизни и родни, то многие померли. Бабка с дедкой ещё в детстве, мамка с папкой в мои двадцать : мать от болезни, а отец после ее кончины спился, а братик …младший, – зачем-то уточняю, – считай, на руках умер. Хотя тому едва восемнадцать стукнуло…       Из уст вылетел напряженный хмык схожий на мычание перед дальнейшими словами:       – А говоря не о грустном, то любила читать всякую ерунду, что у вас бы назвали ересью, а именно книжки с картинками, нравилось дурака валять, иногда выделяя время на занятие волейболом, это спорт с мячом такой и сеткой.       Все то время, что с моей стороны доносились разговоры о жизни, обращенные к почти не двигавшемуся слушателю, моя фигура то и дело возвращалась к пальцам, что крутили в пальцах лист, как салфетку, творя нечто напоминающие оригами. Невольная улыбка благодаря воспоминаниям.       И я захотела продолжить сеанс психотерапии, развернулся даже обратно корпус, шея и очи, уже разинулся рот, как вовремя захлопнулся; клацнули зубы. Боялась встрянуть.

      – Совершенствуюсь в магии и учусь всю жизнь. Странствовал несколько десятилетий.

      Произносит негромко, без улыбки, без колкости:

– Колдун Черной Башни. Первое воспоминание связано с ней.

      Слух уловил рассказ вместе с шуршанием ткань о ткань на перине. Яблоко давно расщепило на атомы пустота.       Лукас, видимо, выдавливая из себя фразы, медленно поднял корпус и сел на край постели. Стопы беззвучно опущены на ковер, а голова немного отклонена назад, задернулся воротник рубашки. Фигура окаменела.       По коже аж мурашки побежали. На расстоянии трех метров тяжко увидеть даже чужой нос, но не изменение выражения знакомого. Словно человек предался воспоминаниям, наполненными интимным.       Хотя заметить нужно ещё то, что он вообще рассказал хотя бы что-то. Подавно сейчас. О себе.

– Даже недолго служил императорской семье. Но потом те мне надоели, поэтому разок разнес столицу. Они поклонились низко мне и хорошо себя вели, поэтому я решил здесь, в Обелии, задержаться, так-то сам с других земель. Заключил с ними контракт, по которому должен защищать империю… Но и то мне не пришлось по душе.

      Лукас молчал несколько мгновений то ли в обдумывании, то ли в чем-то другом. К моему разуму же приходит понимание - сказанное лишено привычной театральности. Нет привычного холода, лишь усталость, которую он прячет за резкостью.

– Предки были ублюдками. Ещё имею натянутые отношения с Мировым деревом. Достало меня своими призывами.

      Ни один мускул на белоснежном лице не дрогнул. Им изучалась пустота подле себя. Маг говорил куце, намеренно обрывочно, одновременно ясно и неясно по содержанию. Без ненужных, по его мнению, пояснений, подробностей да красок. Тем не менее, он задумчиво смотрел. Вперед. Прямо на или даже сквозь мое тело. А мне оставалось только слушать, затаить дыхание, немо сглатывать и …Моргать.

— Учитель умер. Я был ребёнком. С тех пор я не позволял себе ни к кому привыкать. Это всё.

      Но рассказанное в любом случае по содержанию страшно. Знаю - сейчас человек пересиливает себя. И история не красочная. Безнадежная.       Его низкий голос донёсся словно издалека:       — Не помню, когда в последний раз кому-то рассказывал о себе. Не потому, что это тайна. А потому что... – колдун криво усмехается, но усмешка выходит невесёлой, почти горькой, – никто никогда не просил. За всю жизнь, кроме него — никто.       В неверном свете виднеется, как Лукас уверенно провел ладонью по лицу, будто стирая с него маску, и впервые за весь разговор, нет, теперешнюю жизнь его голос звучит абсолютно искренне - без защиты, без придури.       Я сидела неподвижно. Голова нагло припала к груди, понуро уставилась на плоскую поверхность мебели, под которой скрестились колени. Я стала той, кто услышал от самого величайшего колдуна слова, обнажающие другую душу, тлеющую в его теле.       – Считай, этот поганец умер у меня на глазах, – это звучит так буднично, будто речь о погоде, – но благо это было так давно, что я уже не помню его лица, только голос и то, как он просил прощения за то, что оставляет одного.       После того, как негромкий голос эхом прокатился по замеревшей округе, маг кинул короткий взгляд в сторону и обратно. Взгляд напротив отлипает от непонятной точки в половицах и поднимается, скользит по мне - в мужском лице нет привычного холода - только усталость с обреченностью, которые, как рассказывалось и объяснялось даже в оригинале, Лукас прячет за темной магией и резкими словами. "…Если чувства победят здравый смысл, а страсть - рассудок, то подобная сила может причинить больше вреда, чем пользы…"       Так твердилось везде в книжках про магов. Во всех произведениях - от манхвы до новеллы и до внутренних сказочных книг. В том числе про него. Про Лукаса.       Сила несравненна. Вечно одинок. Он тот, кто приводит в ужас.       Мужская фигура отяжелело положила ладони на облаченные в плотную костюмную ткань колени. Видно с угла, сквозь сумрак, как в обычно непроницаемом лице на мгновение промелькнуло нечто, подозрительно похожее на жалость, что было ему несвойственно. Жалость к самому себе?       Выхожу из ступора. С моего места наконец прорезался звук:       – И ты никак не переживаешь ? Только и ляпнула я, успев обратно повернуться к компаньону. И уже в собственном голосе проскальзывает что-то странное похожее на переживание.       Он был мальчишкой. И с того дня, видимо, решил, что если не позволять себе привязываться, то и терять будет нечего.       – С чего бы мне и переживать? – отчеканено им быстро.       Лицо натянулось ещё сильнее. Я закусываю мякоть щеки и возвращаю вниманию к салфетке. Пальцы сами собой складывают её, мнут, придают форму. Разум не думает, что делает — просто занятие для рук, когда опустошен. Хотя, скорее сконфужен.       И озадаченность вынуждает сидеть, попутно преодолевать повисшее напряжение:       – С того, что ... – как бы правильно сказать, – такая нелегкая судьба, а у тебя такое спокойное к этому отношение. Ты с детства такой? О, а руки-то помнят… Поднаторели я в навыке оригами , сидя некогда с младшим братом.       Молчание затягивается. На губах всплыла грусть, но та была до отвращение не вовремя. И взгляд опустился следом. Я внутренне выражала поражение и удивление на все : на свои ничтожные, но навыки ; на несчастную речь друга; на сведению нас по огромному сходству судьбой.       – Уже не переживаю, – поправляет он интонационно, сперва пожав плечами.       Естественно, что для бессмертного колдуна нет прока задумываться и запоминать прошлое. Из-за долгой жизни для них время становится бессмыслицей - пустяком.       Но сейчас мы говорим о детстве. Когда человек еще является никем, кроме тельца в обертке из чинов, предрассудков.        Что настоящая я знаю о нем из новеллы? Лукас не аристократ, выходец не из знатной, но обеспеченной семьи. В тексте так и говорилось, что семья была благополучной, в которой он был старшим сыном с разницей со вторым в несколько лет. А дальше на его характер повлияла ни что иное, как магия, пробужденная рано в детстве. И после чего все пошло по накатанной.       – На этом все? Я утолил твою любознательность? – процедили будто бы грубо, со скукой, но не с эдаким посылом.       А у меня что душу, что в сердце пронзило щемящий укол. Нет конечного понимания, как с ним обращаться, ведь я полна уверенности, что его стальное отношение напускное. Он не раним, но поколебим. А все равно было мнение, что колдун будет шибко врать и ругаться, или вовсе не станет распинаться. Вышло все да наооборот.       В ту пору с хищной грацией собеседник поднялся с кровати.       – Знай, что сейчас я лгу. Да, – я ответно зашевелилась, прогоняя остатки грусти.       – Что-что , да запомню, – ловится ненароком мужской смешок. Последующий перевод тем вынуждает небрежно забыть обо всем, что было до.       Лукас посидел с секунды и поддавшись корпусом, начал двигаться.       – И что это? – парень поднялся окончательно, сделал шаг, в то время как саркастически выносилось замечание, – вижу что-то… круглое. И кривое. И смятое.       Тот стремительно оказался возле стола, за которым сосредоточено восседала моя туша. Не обратив должного интереса на передвижение человека по пространству, движущегося навстречу, и он уже наблюдал позади. Не слышно шагов, слишком неспешен и невесомо быстр — но чувствует его присутствие, когда он оказывается рядом, почти касаясь плеча.       Спиной ощущается его присутствие. Тёплый, живой. Пахнет книжной пылью и чем-то горьким, напоминающее травы.       Немедля компаньон поддался ближе. Мгновенно, бледный лик оказывается в паре дюймов, из-за чувствовалось инородное дыхание на виске.       Я вертела и подправляла предмет, о котором только что спросили. А затем нечто круглое, бумажное и тонкое было поднесено к чужому носу, с мотивом «на, смотри».       На показанную вещь уставились без слов, будто вникая. И в его очах нет ни капли насмешки. Только вопрос. Он не торопится с ответом, вместо этого берет себе время оценить насколько серьёзен предмет обсуждения.       — Это роза! — объект в виде бумажного бутона подносят выше, словно демонстрируя доказательство, - эдакую подделку делала с братцем еще в его школьные годы. Баловались. Смотри, аж талант! – вырывается несдержанно умиленный звук.       – Хорошенькая же, да?       Маг бесшумно вновь переместился. Переставной небольшой шаг в сторону, после которого компаньон оказывается сбоку от меня. Лукас уперся тазом в стол, поставил и облокотился рукой о его поверхность.       Я в свою очередь взаимно развернулась всем телом. Так мы были лицом друг к дружке. Уголки уст поплыли по-дурацки вверх, когда разум любовался то подделкой, то неомраченным парнем.       Лукас вскинул бровь.              — Талант? — повторяют саркастично медленно, словно вспоминают значение, – конечно, – над макушкой фыркнули, – если талант - это создавать нечто, что скорее похоже на одуванчик, которого переехали каретой, то ты гений.       Человек рядом прищуривается. Вот тогда снова прорезался знакомый взгляд. Цветок окинули едко оценивающе. Его алость во мраке кажется почти кровяной, но в них пляшет смех — тот самый, знакомый, который научилась узнавать. Лик компаньона в обрамлении колышущихся длинных черных волос был ужасающе прекрасным.       Слышится хмык. И чего он, опять за старое? Твою мать, сейчас начнется. Смесь светлой печали и горя испарилась! Язвительность расцвела!       Как знавала, не зря бранилась. Даже не попытаюсь найти стыд обладателя рубиновых глаз. Он отсутствовал. Да его не существует в его рамках мира.       Брови сердито смыкаются вместе.       — Неблагодарный! - искусственную розу сжимает кулак, готовый её смять и выбросить, — я, может, душу в неё вложила, всю свою нерастраченную нежность, а ты... ты видишь лишь «мусор»! Да вышла же красивая роза, ты только посмотри! – выпаливаю сразу. — Я для тебя старалась, между прочим... чтобы тебя развлечь, – собственная мина с нутром осерчали. Бумажная роза была немедленно спрятана под стол, а я отвернулась затылком прочь с горькой досадой.       А у меня имелись действительно намерения ему отдать, но тот не получит. Не заслужил.       Человек тем временем рядом замирает, – для меня? – переспрашивает Лукас тихо. Даже в неверии.       В поведении погасло пренебрежение. Лукаса прямо приковал белый бумажный бутон. Цветочек был на самом деле неприглядым - обыкновенной глупой рукоделкой без клея и ножниц. К нему не стоит взыскательно относиться.       Он … тронут?       Я моргала, думая, зачем он уточнил, а после замолк, от того немного смущенно украдучись устремилась на него, стараясь уловить настроение и предугадать дальнейшие действия колдуна. Ответом на его тихий вопрос являлся наклон подбородка вниз. Кивок, и я продолжаю возиться с цветочком. Следом собственный взгляд опускается, иногда искоса переходя к тучам за стеклом. Движение шей короткое. Дышится с трудом.       Однако тут же шевеление компаньона заставляет сжаться, потому что в следующую секунду Лукас еще ближе — рывком нагнулся сильнее и сгорбился прямо перед лицом, что вызвало дрожь. Рядом выпускалось ритмичное дыхание.       Взор встречает перед носом бледную ладонь, расслабленно выставленную.       — Отдай, — в голосе только спокойная, почти взрослая серьёзность, от которой у меня внутри всё переворачивается.       Лукас и не подумал извиниться. Вместо прощения - приказ. И он обязывает беспрепятственно выполнить. Кротость – незлобивый и отходчивый нрав человека, готового осознанно прощать ошибки и обиды от других. Такой я стараюсь быть. От того не отпираюсь.       Образовалось некое дежавю: примерно также все тот же компаньон в далеком детстве сволок мешочек с печеньем.              На речь я не поворачиваюсь, даже наоборот, вжимаюсь и смущаюсь сильнее, пряча накатившееся, но смиренно разжимаю ладонь. Периферия бдит, благодаря ей видно, улавливается то, как компаньон тянется к моей руке — медленно, почти осторожно, будто та стеклянная, - и забирает скомканную розу.       Разворачивает, расправляет лепестки кончиками пальцев, будто это не бумага, а что-то бесценное. Около принялись рассматривать мое творение: неуклюжие лепестки, неровные края, несколько разорванных бумажных жилок.       Пытаюсь не глядеть вперед либо вверх, ведь там он. Его взор. Приходилось молча сосредоточить внимание на свои носки. Поджались губы, к щекам поступила краска. Что ж такое…       – И я не говорил, что она плохая, — компаньон изумленно наклонил голову в бок и пристальней разглядывал то бумажную штучку, то мои черты, – я имел в виду, что она смешная.       – Еня, есть разница, - тихо добавляет он.       Весь диалог – негромкий говор. Сродни шепоту. Так, что кожа на шее и уши уже горят, как щёки.       — Ты сделала её для меня, — продолжает он, и уголок его губ дёргается в странной, почти неуверенной улыбке, — за двести лет никто не делал мне цветов. Даже бумажных. Даже кривых.       Успеваю уследить, как Лукас немного отдалился, выпрямился. Завел к одежде на пуговицах ладонь к левой стороне, там, где бьется сердце, и приоткрыл тканевый карман. Бумажную подделку ни проронив ни звука убрали во внешний карман фрака.        Пока я была в немом раздумье, Лукас успел нагнуться обратно. Каждый шорох или скрип в ушах отдавался, а многозначительный взгляд вводил в краску сильнее… Следом парень вытянул шею, склоняясь в плечах, обдавая теплым спокойным дыханием.       Время замедляется. В который раз, нечего вставить, объяснить. Вдруг ласковым маневром мужская ладонь коснулась кожи. Словно ожог возник на нижней челюсти. На мгновение глаза зажмурились.       И юношеская длань не остановилась там, где ненароком взбудоражила нервные окончания, - она перехватила распущенную прядь волос, темных, тонких, пахнущих ромашковым мылом, что лежали на плече. Лукас перехватил мягкий локон, а я наконец- таки осмеливаюсь двинуться, на это задираю голову и поворачиваюсь, не слишком резко, но заметно. Следует вздрог.       Взгляд невольно поплыл вверх. Перед глазами раскинулось это поразительно прекрасное лицо. Сказочно безупречное, с очаровательной родинкой. Лик странным образом будоражил, волновал. Даже я, обычно сдержанная во всём, ощущала это странное побуждение. И без того было ясно, какую сумятицу может вызвать, стоит моей физиономии с таким видом показаться в свете перед ним. Не то подумает.       Когда Лукас испытующе посмотрел, заглядывая в мои растерянные глаза, - и сердце - будто давая шанс отстраниться, я немею на миг.       И вот, тот самый миг. Дыхание сбивается, когда стройные пальцы запускают в волосы, и те тянут прядь на себя - медленно, воздушно. А дальше - сумасшествие. Импульс действий и поступков человека не измеримы.       Он целует. Быстро. Коротко. Почти по-мальчишески — неловко, но настойчиво. Волосы поднесли к устам без предупреждения и спроса. Бледные веки прикрывают алые глаза чуть сильнее, чем обычно, от этого взгляд кажется элегантным. И по-интимному томным.       Щечки запылали, их обдавало пламенем. Легкие перестали вздыматься, готовые задохнуться. Сражённая до немоты, я схватилась за лоб. Губы нервно кривятся, высыхают. Глядение на Лукаса давалось и так трудно, тогда я вдобавок втянула голову в плечи от неожиданного поступка. Немыслимого косвенного поцелуя… Давеча я сама целовала того, прилично в щеку, имея причину и благодарность, а сейчас…Прикосновение приобрело совсем иные краски.

Неужели...это знак какой-то?

      – Лукас?- рассеянно протягивается по комнате. Сердце пропустило удар. Мне оставалось пунцово позвать его и надеятся, что за то, как я испереживалась, не осудят. Мандраж достиг собственных губ, волной пройдясь от лба к кончику носа и пальцев. Наша пара, как казалось, бала словно окутана застенчивой, неловкой тишиной.       Наконец молчание нарушили, вновь не я. Секундно подумав о своем, Лукас зашевелил устами, произнеся чуть слышно:       – Тогда гляди, как могу я, – дополнив еще тише два коротких слова, из-за которых предательски краснею, – для тебя.       Сердцебиющая атмосфера.       После фраз он отстранился. Рядом, возвышаясь, выпрямились, расправили грудную клетку, попутно быстро обвели комнату взглядом. За этим Лукас аккуратно отступил назад и пошевелил правой рукой. Мановение, описавшее невидимую дугу. Конечность выставили параллельно полу, неидеально ровно, так, дабы не напрягать, согнули остро малость в локте, пока я в томлении наблюдала. Выжидала.       Рассечение воздуха в полумраке алькова. Без единого звука. И дорогой компаньон сразил окончательно. В первый раз, коснувшись губами пряди, второй – сейчас.       За странным, плавным вилянием руки последовало мерцания. Оно рассыпалось повсюду, отчетливо нарастая. Растеклось по полу, взлетело по пространству белыми звездочкам, а уже те стали искрами, приобрели размер побольше и понасыщеннее.

      Сияние подернуло темноту.

      Наблюдение перешло в лицезрение с затаенным чувством, спертым дыханием. И после, через крохотное мгновение, из первого слабого блистания, опустившегося голубой россыпью, выросли бутоны.       Под туфлями, куда мигом упал воодушевленный взор, был выстлал лазурный ковер. Некуда было ступить. А наступать, мять каблуком жалко.       Пол усеяли ослепительно сияющие лепестки и цветы- пионы, гортензии, калла. Они то шли чередом, то кучковались. Их была несусветная уйма.       Мы находились в тишине комнатного сада в темени и между нами разливалось спокойствие, которое дороже любых сокровищ- так бы это описали в книгах. И так оно было в действительности.       Короткий взгляд в сторону- Лукас стоял в метре как раньше, но чутка иначе. На парня падала слабая луна и окружающий синеватое сияние. Телоположение изменилось - корпус уперся спиной о стену, а рубины следили за моей фигурой словно исподлобья. Но те тоже поменялись - в них сквозило благоговение.       Тем не менее, со своей усидчивостью я старалась не обращать на это внимание, скрывая за сумбурными мыслями то, как тревожно сбивается с ритма сердца.       Там весенний цветок, тут пышный бутон, здесь искорка. Куда ни глянь, была цветочная поляна.       Радость с довольствием сменили все остальные чувства, даже прежнее смущение, - и это без преувеличения. Комнату опоясывал беленький свет с голубыми крапинками. Словно небесная сказка спустилась в ночи на бренную землю, распустив море цветов.       Севшим голосом еле-еле вытолкала из себя я, прежде не в силах издать ни звука:       – Ты … явно смог сделать гораздо лучше, – под конец лучезарная улыбка.       Утверждение без колебаний пропитано восхищением. Блестящие частички медленно кружились в потоках воздуха, неспешно опускаясь на тело. Некоторые проплывали туманчатой завесой.       Приковала красота. В грудной клетке смешались робкое восхищение и леденящий душу трепет.       Я оторвалась с мебели, мягко привстала и … Созерцала. Пока телом семенила на месте, перевод взгляда за чужую спину, там блуждали тени: изумленная моя, спокойная его, пляшущих искр, чародейских бутонов.       Кистью потянулась вперед, чтобы снова поднять их, частицы и падающие цветы, в воздух. Я наблюдала, как они медленно, кружась, падают. Почему занималась этой странной ерундой? Сама не понимаю. Но то- безнадежное желание.       Мое сознание отключилось в нежелании верить в происходящее. Как оно еще пребывало в уме и трезвой памяти после события двухминутной давности ? Вспомнила про мешочек в детстве под кроватью       И елейный тон, сорвавшийся с пульсирующих губ, был не громче шёпота.       – Это волшебно.       Смотрю прямо на того, кто созерцал округу меньше моего, но стоял струной у окна. Лукас, глаза которого были устремлены ответно в мои, посмотрел так же пристально. Однако сколько бы я ни впивалась в него взглядом, и цвет, и выражение лица парня оставались прежними, а сам он продолжал невозмутимо глядеть своими светлыми очами. В них отражались блестящие кристаллики и свет от цветочного поля, сотворенного магией.       Где-то глубоко внутри возникла надежда, что для него сегодняшняя ночь что-то, да значит. Не обязательно, что бы та ярко отпечатывалась в памяти, как и сама я , но хотя бы на вероятную малость…       Улыбка на мужском лице стала шире. Теперь компаньон, не промолвивший и буковки после, смотрел лукаво, самодовольно растянувшись в лыбе - такой привычный.       Сыплются звезды с лепесткам, вспыхивают чувства сродни ядерному румянцу.       Пора бы давно лечь спать, дать восстановиться организму, банально набраться сил для завтра. Но нам некуда торопиться. На дворе буквально ночь, лик - помидор,а компаньон явно не в себе.       Нынешняя я прикипела душой к магу. Не как к любимицу из сюжета. Искренее привязалась как... К настоящему человеку? Навряд ли я смогу воспринять тебя, Лукас, не иначе как реального мужчину, предназначенного другой…

***

      Маета. Блондинка исходила пространство вдоль и поперек, назад и по кругу. Она прошлась пять раз около подоконника, каждый раз оценивала, как робеет зелень, и шла дальше к кровати, дабы обнять подушку или к столу, где стоял кувшин с водой. Я не стала считать, сколько раз та подходила к креслу, чтобы сперва усесться в него, но через минуты три вновь подскочить и начать суетиться.       На протяжении всего утра принцесса возилась с бумагами, которые вел раньше отец. Исполняла обязанности неофициального регента, иначе твердя.       – Я думаю, обратиться ли за помощью к представителям или самим членам соседних государств? Вдруг, что пойдет не так.       Собрались мы по важному вопросу: вскрылись детали сюжета - это для меня, для остальных- судьбы. Дворяне и ближайший круг пронюхал про болезнь императора. Ей и её отцу многое угрожает. Уже не само детоубийство, смерть Атанасии от рук папы-тирана, как в каноне, а возникновение третьего лица, так называемого злодея. И теперь, в новой части истории, угроза висит не только над героиней, но и над самим Клодом.       Император, после удара магической ветвью с использованием заклинаний, очнулся. Ему полегчало, как и отношение к любимой дочери. Но память не вернулась. По крайней мере не окончательно. Императору обрывочно вспомнилось собственное дитя : времяпрепровождение с ней, отношение к ней. И милая Атанасия храбрится. Она сама не понимает, что делать. Ей одновременно нужно помочь отцу, спасти себя, уберечь престол.       – Дел непочатый край, – молвлю уже я, в свою очередь Атанасия, наконец-таки, соизволила поуспокоиться да сесть в кресло напротив.       Девушка подставила свою голову на кулачок и прикрыла веки. Вероятно, думает о том, что двуличный злодей спит и видит её проигрыш. А моя персона, тем временем, одновременно занималась разбором бумаг её корреспонденции и ответов на письма аристократов, также слушала на разный лад тирады героини. Раздражало то, что буквально в каждом письме упоминали так или иначе Клода. Неважно какого послание изначально - прошение, приглашение на бал или просьба об аудиенции - единожды, да проскользнет Его Величество! Некоторые письма были чисто бессвязны либо не имели так такого смысла, от них веяло беспокойством, напряжением.       – Может, сожжем письма? - сетую на то, что после вскрытия дворцовых обстоятельств, писем стало больше,- скажем, почту задержало… аль унесло рекой…       Мои помыслы можно оправдать! Именно то сделала Атанасия. Сперва издав смешок, впервые за пару дней, она махнула рукой со словами а-ля«Валяй!»       – Без разницы, – уголки бледных губ продолжают держаться к верху, – только-таки отбери послания от самых важных людей, - закатывание топазовых глаз, – тогда те неизвестно, что устроят. И так ясно, что они распускают слухи. Не нужно, чтобы становилось хуже.       Ответом ей следует кивок повиновения и облегчения.       – А говоря об обращении к другим государствам, то твоя позиция у власти не крепкая, – подхватила порожнюю фразу Атанасии я, – риски колоссальны. Не дай бог война в попытках захватить Обелию.

Тогда мы точно сдохнем.

      – Зачем Вам обращаться к другим государствам?       Девчачию идиллию нарушил заспанный голос, чьим хозяином был, о боже, Лукас.       Компаньон на протяжении всего разговора неоспоримо присутствовал, но что он делал… Лежал в полубессознательном состоянии. Но выглядело для нас это так, будто парень наплевательски спал, по-привычке находясь рядом со мной. Его туша, воротившись из башни, заняла место под боком, по-богемски устроилась и … дальше была безучастна. А сейчас встряла.       – Ты вообще слушал? – уже переспрашиваю ошалело я. На вопрос Лукас немного потянулся, растянулся руками по каркасу спинки дивана и закинул ногу на ногу.       – Краем уха, – и примерно один глазом да, то приметили. Не зря левое веко дернулось и отворило око, когда от меня раздались слова « сожжем» и «война».       Подумав, я решила высказать мнение о ключевом:       – Как указали Феликс и Лилиан, необходимо провести собрание парламента, и чем скорее, тем лучше, – всплеснула рука невольно. Откинув не прочитанную кипу писем, корпусом откидываюсь полноценно назад, слегка расслабившись.       Атанасия была солидарна.       – Где меня, как единственную официальную наследницу, назначат регентом, – именно это говорили нам старшие.       Видимо, душе в теле героини, как и моей, непривычно понимание того, что именно проходит на светских советах, подавно общаться с ней, ведь ни я, ни она толком не вылезали за пределы дворцовых владений, встречая знать лишь на его территории.       За разъяснением причины от подруги послышалось уже не мне принадлежащее удивление, поскольку в разговоре участников прибавилось.       – Ты? Императрица?       Ему что, разжевать? Лукас завалил несложными, но тупыми вопросами, содержащие колкость. Будь его организм не сонным, то бьюсь об заклад, сейчас бы он зашелся смехом и катался со смеху по земле, как дурак.        По сдержанному возмущению подруги читались мысли и мнение об «этом сраном типе» в данную минуту.       – Лукас, не императрица, а регент! – её возражение. А я поддержала.       – Да какая разница, – действительно! – ты!? И правление!?       Брови Лукаса поплыли вверх, а глаза казались непривычно распахнутыми. Он аж подсобрался, перестав раскидисто сидеть. На первую фразу от физиономии, чьим занятием являлось настоящее издевательство, я скрыла лицо ладонью, под ней прикрыла отяжелевшие веки и очень-очень тщательно выдохнула.       Лукас почесал затылок, и, несколько раз на долго моргнув, посмотрел сначала на вещи на столе, на себя, на нас, а после пошевелил рукой. Скрестил пальцы в знакомым жесте.

Щелк! Вспышка! Звон!

      На скатерть из маленькой желтой точки в воздухе появились предметы: литровый кувшин из стекла и три граненных стакана из хрусталя. Они , опускаясь, звенели, что я аж думала разобьются.       Спустя мгновение, когда звук спал, а посуда приземлилась и устойчиво встала на стол, в кувшине возникла жидкость, да тоже была необычная - оранжевая с мякотью. Это был апельсиновый сок, который после сосуд стал как в сказках разливать самостоятельно, без помощи людей реять, наклоняться к стаканам и аккуратно разливать жидкость.       – Пока нет, – сухой ответ ударил по ушам. Высадилась эмоциональная батарея.       Отпив апельсиновое пойло, компаньон опять довяз:       – А? Кто ты тогда? – вновь состроил выражение лица, будто вспоминал.       Тогда я подумала, что лучше бы он не просыпался. Не тогда, не в первую встречу, а именно сегодня…Мы с Атанасией без слов глупо переглянулись. У того мозг в спячку ушел? Где вековая мудрость?       – Кандидат… в регенты… – даю коротко ответ я, протягиваю руку к одному из стаканов с налитым волшебством соком и подношу к губам..       И рьяная беседа перешла к другим деталям. Атанасия думала, бесцельно потирая сверху вниз бока. Действия были рваные, с немного сложенными по костяшкам фалангами.       – Там присутствие Альфиосов проигнорировать тяжело будет, – бранится на иностранном. Они же еще спуливать улики начнут.       Сделав, как недавно сама я, глубокий вдох и громко выдохнув, наследница взяла стакан.       Я с подчёркнутой вежливостью глаголю о них всегда. Конечно, принцесса рассказывала, что они из себя представляют, но я-то в роли Емельяны не могу знать их истинную сущность. Если шанс того, что вместе с герцогом придет Идзекиль?       Но эти измышления не были озвучены.       Я на пару с Ати глубоко вздохнула, тем не менее, мы обрисовали порядок вещей для него.       – Собрание просто формальность, – бесстрастно взирая в бок на магический жест, поясняла девушка.       – Собрание? – безобразное, гундявое осведомление, – с главами знатных домов? Так император же главнее. Кто они такие, чтобы решать, кто будет исполнять его обязанности? – изъяснились под боком, случайно задев плечом.       – Феликс сказал, проблем быть не должно, ведь я единственная наследница, – Атанасия однозначно повторила рыцарские измышления. Ненаглядная Лилиан, что сейчас живет на нервах, согласилась с ним при беседе утром.       Чем дальше мы говорили, тем мрачнее становилась ситуация. Хоть появление Дженит запускает «сценарий оригинальной книги», где сама Атанасия становится злой сводной сестрой и погибает. Однако реальность расходится с книгой. Атанасия не ненавидит Дженит. Вместо этого та видит в ней запуганную, маленькую девочку, которую используют родственники. Вторая принцесса тайно помогает первой, понимая, что Дженнет не виновата. Такой расклад укрепил их дружбу и родство.       Атанасия вдобавок поведала нам, что Дженнет жаловалась на виконта Паттерсона. Считала, что он … Странно юродивый. И начал её пугать. .И уже я полностью подтвердила сие мнение. Боле никто о нем ничего не ведает. Он пугающий. Ужасающий. И не тем, что, вероятно, он погибший брат Клода, а будто с ним что-то не так… В этом мире возможно сойти с ума, да? Не мог ли он посредством магии наводить этот страх?       Мы обе по привычке одновременно повернулись на голос старого приятеля. Ати смирилась и перестала слишком остро относиться к его скептицизму.       – Как все заморочено, – неразборчиво роптала я. Хотя так-то тут мы баско баяли.       Лукас погодя многообещающе высказался:       – Не парься, – отмашка, при которой он закинул бошку в драматичном жесте, – тебя там чествовать должны, – парень принял расслабленное положение. Откинулся спиной на диван, завёл пару рук за голову и вдохнул полной грудью. Чуть облокотился о мое плечо, но было то мной замечено только через время.       – Что значит « не парься» ? Речь идет об управлении страной! – светлые брови сложились домиком.       Лукас протянул руку, чтобы провести ногтями по зачесанным волосам:       – Какой бы бедлам ты ни устроила, страна переживет. По опыту говорю. Если будут действовать на нервы, поставь их на место, – и сверкнул недобро глазками.       Барогозить та точно не будет.       – Да, – тянет моя персона, тут взоры компаньонов скосились на меня, – не тушуйся перед аристократией, – заботливо наставляю, положив руку на колено и гляжу ровно в топазы, – но и не заносись.       Я готова в церковь сходить, пусть батюшка осенит крестом. Лучше всех. Грозовые тучи готовности и серьезности заволакивали маской фарфоровый лик принцессы.       – Собрание пройдет завтра.       Обсуждение, в котором участвовал всей троицей, доилось четыре часа. Мы вымотались.       Кратко вышло так: Лукас удивил тем, что самовольно готов посидеть с императором, пока мы будем на собрании, Ати же подытожила благодарностями и тем, что разошлет гонцов к знатным дворам, я в свою очередь сообщила, что намеренна найти Феликса. Он мне понадобился после осознания того, что я тоже буду присутствовать на собрании парламента. И не как подружка принцессы, её фрейлина, а как самая настоящая маркиза - член дворянской четы. И отказаться я не могу. Как бы не хотелось участвовать во всей этой чехарде - надо, долг рождения обязывает, твою мать.       Род маркизата Враус, как и герцогство Робейн, приближены к императорской семьи. Сам отец Феликса будет там. И Феликс, как сын и представитель знати, подскажет, как себя вести перед ними.       Да и ранее, о чем я не желала думать, но приходилось читать, так это личные письма от аристократов, в которых те звали меня на уеденные встречи нескольких родов.       Лукас как всегда поплелся вместе со мной. Но я не понимаю зачем, хорошо сидел так-то, потрескивая печенье. Тот сам с неохотой поднялся, похлопал себя по бедру и последовал за удаляющейся в дверях моей фигурой, не желавшей засиживаться. Там мы исчезли в фойе.

***

      Через полдня, когда часы пробили восемь, и закат созрел, мы, естественно, я и незабываемый компаньон, торопливой походкой дошли до сада и разместились за трапезной беседкой. Почему незабываемый? Потому, что этот маг тот ещё банный лист, как в поговорке прилипает. А также почему мы - вернее я, Лукаса необходимо было подгонять, - торопливо шли? Да потому что живот урчал! Я была по-дикому голодна! Насчет мага не знаю, он не жаловался ни на голод, ни на мои подгонки с нытьем и понуканием. Лишь потом молча как в воду опущенный колупался в тарелке.       И вот, мы вновь вдвоем, нежели днем. Ати ушла дохаживать Клода, ведь тот по-прежнему неважно себя чувствовал даже после прихода «второй» дочери. Императору по неизвестной причине легчает при ощущении её рядом. И это совершеннейший ужас. Для нас всех вместе взятых.       К нашему приходу было все подано - чай нагрет и заварен, салат нарезан, второе преподнесли. Я с взбудораженной от голода миной схватилась за вилку - днем аппетита не было от слово совсем. Даже на яблоки не тянуло, а сейчас обуяло, прорвало! Лязгают приборы, и моя туша за обе щеки уплетала ужин. Ладонь крепко-крепко держала ломоть белого хлеба. Такого свежего…. Ароматного.       На происходящее Лукас соизволил промолчать, только щелкнул-таки недовольно языком в начале. Но мне еда дороже чужого мнения! Особенно, когда это он. Я ж с детства хожу, сижу, разговариваю под ручку с безумием и красотой.       Придворные носились у Сапфирового дворца. Они готовятся к завтрашнему дню. За ужином нами же обсуждалась то, как над дворцом нависла зловещая тень. Тунеядничество нам никто не простит. Сама жизнь добьет. И мы затронули разлучницу-химеру и опасного виконта. Лукас по-своему топил за умерщвление обоих : «Так же проще». Но тот аж скис, когда ему отказали.       На страницах книг события преподносились что в новелле, что в манхве мягче. Но, к дичайшему горю, я подзабыла даже то, что знала о сюжете новеллы и её различиях с манхвой.       Это и есть забывчивость спустя года? Твердыня ушла, придется жить, полагаясь на себя и окружающих.       Дело оставалось за малым - дождаться завтра. Зыбкий шаг не туда - проигрыш.