Часть 26

Я исчезла. Из лаборатории, из университета, из социальных сетей. Не отвечала Соне, наяривающей на подыхающий от звонков телефон. Боялась, как смертельной болезни, услышать мамин голос, за тысячу километров переменившийся от шокирующей новости — я не появлялась на учёбе уже месяц. Пропустила приём у врача, искала убедительные поводы выглянуть на улицу, но покидала дом только перебежками за едой. Меня не тревожила больше даже беспардонная арендаторша; я забилась в квартиру, как загрызенная собака в спасительную конуру, пытаясь прийти в чувства. Мир устрашающе замер. Ночи превратились в нескончаемую муку. У меня больше не было сна, как и способов жить по-прежнему. Постель стала противна, подушка — камнем под неспокойной, лихорадочно обдумывающей содеянное головой. Поверхностная дремота стабильно вышибала меня в реальность страшными искаженными картинками. Я вскакивала в поту, носилась по комнате, пока не находила себя проснувшейся, отмахивающейся непонятно от каких насекомых или чужих трепещущих рук. Перед глазами подолгу плясали черные мельтешащие очертания ещё не отступивших в ночь кошмаров. И я была бы рада очнуться от страшного сна, но после пробуждения реальность выглядела такой же безысходной и ужасающей... Полный душевный анабиоз. Вали отсюда. Чтобы я больше тебя никогда не видел... Чтобы ты, Антон, больше никогда — никогда меня не видел. Столько надрывной ненависти от него стерпеть оказалось не бесследно больно. И теперь я ничего не чувствовала, кроме непроизвольно стекающих по щекам слёз. Мокрые дорожки неприятно щипали кожу. Всё время в четырех стенах я ревела, а потом растирала замерзшими ладонями опухшее от слёз лицо, вновь и вновь вспоминая, как Антон меня выгонял. Мурашки разбегались по телу — холод засел изнутри, только не от резких заморозков поздней весной... Душевный холод. Я знала, что сама виновата. Дилетантка, возомнившая себя химиком — нацепила халат, получала зарплату — за что? За невнимательность с первого рабочего дня?.. Весь тот срок, что я пребывала за важным занятием, оказался затрачен во вред окружающим. "Нахимичила" отраву... Как можно было перепутать этикетки... Когда я вспоминала, как своими руками приливала в колбу компоненты будущего яда, это с каждым вдохом становилось всё труднее принимать. Так не бывает... Какая-то несуразица... Неужели это взаправду? Ты вдыхаешь, даешь вдыхать другим людям, даже не понимая, что в руках твоих не ароматная безвредная эссенция, а замаскированное орудие убийства... Сотворенное тобой. И вроде бы всё по заслугам... Только я, последняя дура, была уверена, что Антон продолжит крепко прижимать меня к себе, нежно целуя, а потом скажет: "Ерунда, Дана Евгеньевна, всё исправим". Как самый настоящий самоуверенный и легкомысленный соблазнитель, мужественный руководитель, которому безразличны любого масштаба проблемы. Я до сих пор не отошла от поцелуя на прощание. Он застыл на моих губах, врезаясь в кожу всё глубже, пока директор выгонял меня с особым презрением. Может, я сама себя презирала... Увидела в его отражении то, что ощущала теперь беспрестанно. Мне казалось, что я готова себя простить — но если бы только Антон отнёсся ко мне снисходительно, как к глупой неопытной девчонке. Я бы всё исправила... Это не разочарование. В директоре я уже успела разочароваться, попечалиться впустую, оскорбиться, простить. Теперь же это было потрясение девушки, на полном серьезе впустившей в сердце уверенность. Я была уверена, что так прикасаться можно только из большой, неумело скрываемой любви, и в тот момент, что Антон заткнул меня поцелуем, я поняла, что нам остается только ходить по кругу. Сколько бы мы не выстраивали субординацию, нам двоим держаться по разные стороны делалось неуютно одиноко без внимания друг друга. Я стала уверена в тот момент, что нашла нечто важное. Настолько бескорыстное и правильное, что решила признаться перед директором в непростительной оплошности. Чтобы узнать: его горящий, казавшийся мне взволнованным чувствами взгляд, всё же, далек от любви. Вожделение, любопытство, нетерпение — любые эмоции, только не любовь. Я вновь ошиблась… Образ Антона устрашающе сурово переменился, мои привычные впечатления о нём рассыпались в прах перед директорским хладнокровием. Убирайтесь… Меня едва ли не покинуло сознание. От понимания, что я выбрала ему принадлежать, а Антон не желал больше знать криворукую лаборантку, в груди ноюще снедало. Никак не верилось… Я льнула всё это время к жестокому, равнодушному человеку, искренне сочинив себе то, что хотела видеть в нём я сама. И как только оступилась, понимания для меня не нашлось. Выдерживать домашний арест, которым я себя обезопасила от неразделенной любви, от потерянного смысла продолжать жизнь в прошлом темпе, с каждым днём становилось всё сложнее. Спасение быстро превратилось в наказание. Потому что я не прекращала вспоминать то, как мне было хорошо, хоть порой и трудно, в лаборатории. Но всегда волнительно приятно было наблюдать за щепетильно выглаженными рубашками на спортивном директоре, за его ребячливо капризным настроением и приступами флирта по отношению ко мне и Алёне. Подумать только — бывшая преподавательница пригласила меня на работу, в коллектив, где мы лишь вдвоём были девушками… А злой Максим Игоревич… Наверное, остался счастлив, когда узнал, что больше никто не станет наводить порядок так, что нарушит хронологию и обречёт лаборанта на вечные поиски и недовольства… Я даже с ними не попрощалась. Ведь Антон выгнал меня в ту же секунду, и моя любимая игра в его работницу закончилась. Настали дни, когда и я себя возненавидела. Потому что не выдержала и начала думать, что могла смолчать, да и вовсе быть внимательнее… И тогда бы я по-прежнему не высыпалась, пыталась успеть заскочить на учебу, бежала бы за автобусом, идущим в сторону другого конца города, проводила бы синтезы и, может, сблизилась с Антоном. Наверное, он отреагировал иначе, когда бы мы начали доверять друг другу больше… Я страдала от этих размышлений. И очень, очень скучала.

***

— Привет. Крышка чайника начала предательски постукивать, когда незнакомый женский голос неловко прервался, прислушиваясь к звукам. Я выключила плиту и крепче сжала телефон. — Привет… А кто это? — Это Алла… Крымкина, — поняв, что меня беспокоят с университета, я тут же взволновалась, словно прежде не задумывалась над последствиями, и медленно опустилась за обеденный стол. — Настю отчислили, поэтому я теперь староста. Вот, звоню… Ярлык чайного пакетика, трепыхающегося в пустой чашке, быстро порвался от моих нервных издевательств. Неплохая была девчонка. Никогда не прогуливала — в отличие от меня. Старалась быть угодной преподавателям. Да и долг был вроде всего один. Я ощутила, как от страха начало неугомонно стучаться в груди. — Звоню сказать, что ты, похоже, следующая. Я не нашлась, что ответить. Четыре года труда слишком быстро обесценились перед месяцем самовольных каникул. — Нужно будет прийти, написать объяснительную, почему ты отсутствовала. Хотя, Ирина Андреевна сказала… Что ты можешь больше не возвращаться. Тревожно сглотнув, я решила вдохнуть немного воздуха, но дыхание угодило в телефон с предательской дрожью. — Ты все равно приходи, Дан. Вдруг, они позволят отработать… Привычно ощутимые слёзы вновь выстлали глаза, размывая картинку тёмной, неубранной кухни. Я смогла вымолвить лишь жалкое писклявое «угу». Свежеиспечённая староста тяжело прислушивалась к моим попыткам объясниться. — Может, у тебя есть медицинская справка? Или случилось что-то? Алла заискивающе затаилась, от чего я ещё раз болезненно сглотнула. Мне нужно было положить трубку и хорошенько прореветься, чтобы решать вопрос с дальнейшим обучением на лишенную домыслов голову… — Ты, может, скажешь, как тебя найти? Я могу приехать, навестить. Предложение о помощи прозвучало как-то неестественно, с нажимом, и я продолжила молчать в трубку, не понимая мотивов чужого интереса. Слишком деятельная староста нашлась… — Запиши мой номер, хорошо? А я тебе скину расписание Ирины Андреевны. Поправляйся… Не найдясь, что ещё сказать в ответ на подозрительную тишину, девушка сбросила звонок. И я, наконец, заплакала в голос. Да, я знала, чем заканчиваются пропуски на нашей кафедре. Но у меня не было долгов, я любила посещать лабораторные занятия, вела лекции не вынужденно, а ради себя. В этом семестре появилась еще одна причина — мне хотелось блистать знаниями на работе. А после увольнения внутри что-то перещелкнуло, и я почувствовала, что не смогу появиться перед университетскими установками с непринужденным видом. Мне и не хотелось. Будто больше не было смысла терпеть хамство преподавателей, наблюдать ненавистные лица… Телефон пропищал, Алла прислала расписание. Я утёрла надоедающие слёзы, чтобы суметь разобрать нужную фамилию среди сотни окошек, и с трудом разглядела, что сегодня Ирина Андреевна вела лекции до позднего вечера. Следующие несколько дней она будет занята с магистрантами. Мне ее не поймать… Да я бы и не смогла ждать пятницы после новостей о моем надвигающемся отчислении. Звонок старосты сработал как будильник во время кошмарного сна — хоть как-то себе помочь я ещё могла. Нужно получить это чертово образование, мне оставалось меньше года до диплома… Я выскочила из-за стола и побежала в комнату, к шкафу. Нужно одеться поприличнее. Придумать, как объяснить своё отсутствие. На улицу я не выходила уже четыре дня. За это время наступило потепление, пришла настоящая весна. Изумленно выглядывая в заляпанное от дождевых разводов и грязи окно, я обнаружила прохожих, прогуливающихся без курток. Впервые в жизни сезон сменился незаметно и словно мимо моего отвлеченного другими заботами внимания. Я испытала укол в груди — так хотелось наслаждаться, проживать обычную студенческую жизнь. Только не было на это сил и, кажется, смелости. Не удавалось расправиться с гнетущим, щемящим чувством потери. Ухмыляющийся Антон Владимирович, как в первые дни нашего знакомства, накрепко засел в мыслях и не собирался меня оставлять. Я быстро собралась, но ещё долго нерешительно расхаживала по комнате. Справки не было, как и достойной лживой версии. Ничего в голову не шло. И почему-то страшно было выйти за пределы квартиры… Там, за окном — заманчиво тепло, грязно после ночного дождя, но свежо. А я… Совсем не готова ни возвращаться к прежнему темпу, ни строить новые грандиозные планы. На самом деле, мне ничего уже было не нужно. Кроме него. Едва ли не застряв в прихожей над наизусть заученным номером телефона, я пугливо закрыла журнал звонков и снова открыла расписание. Ирина Андреевна слов на ветер не бросает… Свежий весенний воздух ударил по легким круче смолистого сигаретного дыма. Голова закружилась, стоило скрипучей двери захлопнуться. Под ногами чавкающая грязь. Я поплелась пешком, ещё несколько раз обернувшись в сторону домофона. Собачники выгуливали своих питомцев, лающих на детей, визжащих на детской площадке, и прохожих. От угрожающего тявканья приземистого мастифа, тащащего на поводке хозяйку за собой в сторону собачьих разборок, я испуганно вздрогнула. Из соседей меня никто не знал. Женщина тоже предпочла не здороваться. Осмотрела меня скептически, грубо одернув собаку, и вдруг перешла в контрнаступление. — А вы квартирантка из двадцать четвёртой квартиры! Верно же? Я вспыхнула злобным страхом. Да какое вам дело… Не хватало разборок с соседями… Сидела дома месяц, и ещё бы столько же не выходила. Женщина хотела было возмутиться… — Нет! Я прибавила шагу и почти бегом вышла со двора, обогнув дом. Мне не хотелось разговаривать ни с одним живым существом… Тем более со спесивыми болтливыми соседками. Мою спину до последнего выжигал чужой взгляд, пока я не скрылась за углом. Может, я дома пересидела? Мне начало казаться, что меня все подозревают в чём-то… Медленно, удивляясь каждому шагу, я побрела по разбитым тротуарам, огибая глубокие серые лужи — так странно, когда вокруг нет стен и один только свежий пронизывающий ветер. Тонкая подошва кроссовок непривычно прилегала к ноге после увесистых ботинок. Я спрятала руки в карман кофты и попыталась представить диалог с научруком… Извините… Дело в том, что я работала в химической лаборатории. По специальности… Но сейчас, перед сессией, я вынуждена оставить то место. Прошу вас, позвольте мне отработать пропуски. Вы знаете, я всегда говорю таким, как вы, одну вещь. Если учеба мешает работе, нужно бросить учебу. Её коронная фраза. Конечно, я знала, что мне ответит Ирина Андреевна. Знала и шла в сторону проклятого университета. Нехотя, закоулками, словно вальяжно прогуливаясь или попросту оттягивая неизбежное. Всё ждала какое-нибудь знамение, чтобы прервать дорогу в сторону унижений. И я, сама не заметив как, нашла его… Когда я поняла, что пришла к дому Антона Владимировича, у меня подкосились колени. Я чуть было не рухнула на грязный асфальт, не справляясь с участившимся удушающим дыханием. Тело окатил животный невыразимый страх. Однажды, он сказал мне в шутку свой адрес, показал в сторону высотки, в которой жил. Я никогда здесь не появлялась. Фантазировала, как уставший директор возвращается в свою холостяцкую квартиру, представляла, как выглядит его ложе, куда мужчина приводит подружек. Как он принимает их у себя в гостях — это тошно, но иногда, почему-то, болезненно приятно — думать о том, что он живет своей жизнью без интереса к какой-то лаборантке. Мне было неизвестно, да и не хотелось знать, сколько девушек клюнуло на его глубокие голубые глаза. И после того, как наше общение прервалось, я пожалела. О том, что не узнала его ближе, тогда, в кабинете. Я представляла, как захожу в его дом. В чем бы могла быть одета… А теперь новостройку, забитую иномарками парковку, окружённую высотками, я видела прямо перед собой и безошибочно знала, что в этом подъезде живет Антон. Не догадывалась, а знала. От этого пульс раздавался так ясно во всем теле, что я невольно уложила руки на грудь, пытаясь усмирить сердцебиение, продолжая стоять у крохотной лестницы перед домофоном. Ждала чего-то… Вдруг, раздался писк и металлическая дверь открылась. — Дана? — напугано отступив, спешно пропуская мужчину с увесистым рюкзаком и клетчатой сумкой, я потеряла дар речи. Краснолицый, улыбающийся широко и довольно лет пятидесяти рыбак с удочкой, да ещё и звенящим чемоданом снастей, вывалился из подъезда, обратившись ко мне по имени. — Давно тебя не видел, подружка! А ты чего это, Антошу бросила что ли?..