.

      Она называла его Колибри.       Хотя ему больше бы подошел какой-нибудь Грач, или там, Ворон: черноволосый и темноглазый, он предпочитал неброскую одежду сумеречных цветов. Сам же себя он называл Тетеревом, и в этом был свой, совершенно особенный смысл.       На Колибри куда больше походила она: подкрашенные ягодной краской разноцветные прядки, скроенная из пестрых лоскутков рубаха с рукавами вразлет, едва прихваченными на хрупких запястьях. Рукава плескали крыльями, когда она вскидывала руки, смеясь, пританцовывая и отбивая по мостовой звонкую дробь каблучками.       Как-то раз он спросил: почему Колибри? Она смешливо фыркнула: ну как же, когда летишь — рук не видно, так машешь.       Пожалуй, только она могла назвать подобное полетом. Он же передернулся: да, у него тоже имелись «крылья». Две тонких, хищно изогнутых сабли черненой стали. Иные люди, поглядев, как они рассекают воздух, выдумывали красивое: «пляска смерти», «вихрь стали»... Он же просто шел — и убивал. И на полет это походило меньше всего.       Возможно, именно поэтому люди так отхлынули в стороны, когда он, только что смотревший наверх, резко опустил голову и сделал шаг вперед. И еще один. И еще. Пока не остановился подле нее.       Она — его Птичка. Просто Птичка. Просто широко распахнутые глаза, удивление на лице, приоткрытые в последнем выдохе губы. Кажется, она даже не поняла ничего, падая с лопнувшего каната. Сломанная шея — мгновенная и почти не страшная смерть. Только рукава да волосы по брусчатке разметались.       Тишина расходилась по людной площади, как круги от канувшего в воду камня. Настороженная, испуганная тишина, тишина с нотками ужаса — особенно от незадачливых акробатов, на чей канат так легко и глупо вскочила Птичка.       Она ведь дошла почти до середины, и многие задирали головы, чтобы улыбнуться в этот праздничный день и разделить ее светлое веселье. А теперь она лежала на брусчатке, все такая же пестрая, яркая Птичка. Над ней, будто олицетворение смерти, высился черноволосый эльф, и рукоятки его сабель, наверное, подрагивали, предвкушая кровь. Много крови.       Так мнилось людям.       А он просто присел на корточки, бережно поднял шпильку, которой она подкалывала волосы в пучок. Провел рукой по лицу своей Птички, закрывая глаза, коснулся губ. Когда Тетерев выпрямился, она выглядела так, будто просто уснула.       Люди молчали, когда он развернулся — и ушел, не оборачиваясь. Только слитный облегченный вздох пронесся над площадью, да икал кто-то из акробатов.        ***       Фургон стоял в переулке, там, где они его оставили, прежде чем идти на праздник. Такой привычный, надежный. Неизменный. Тетерев прикоснулся к потемневшим от дождей и времени дощечкам. От ярких красок, которыми их когда-то разрисовала девичья рука, остались лишь воспоминания. Постояв, размышляя, он встряхнулся и коротко свистнул.       Под фургоном недовольно заворочались. Тетерев пнул колесо.       — Вылезай.       Чернота под фургоном повозилась еще немного и нехотя выструилась наружу, покидая такой уютный тенек, в котором можно было растянуться на прохладных камнях и подремать. И в котором не было мрачных хозяев, вытаскивающих упряжь.       — Давай, Королева, не упрямься.       Та села на задние лапы, повела лобастой башкой и недоуменно взвизгнула, не найдя хозяйку.       — Так вышло, — откликнулся Тетерев таким голосом, что к оглоблям Королева поползла чуть ли не на брюхе, поджимая огрызок хвоста.              На воротах вопросов никто не задал. Вряд ли до стражи дошли новости о случившемся на площади, они просто предпочли не лезть, молча проводив уезжающий фургон взглядами. Тетерев легко мог представить, какие мысли мелькают в людских головах: уезжает и ладно, долгой дорожки да подальше отсюда, что эльфу, что его страхолюдной лошадке. Ведь если охотник на монстров не нашел в городе работы, значит, все хорошо в этом городе, можно жить спокойно.       Королева шустро перебирала лапами, поднимая облачка пыли, фургон тихо поскрипывал, катясь вперед. Тетерев развернул карту, пристроил на коленях. Его дорога действительно лежала как можно дальше отсюда. В пустоте, тишине и одиночестве, в бессонных ночах, когда закрыть глаза, несмотря на усталость, нет никакой возможности — только ворочаться с боку на бок на такой непривычно широкой койке, на которой никто не пинается острыми коленками и не стягивает одеяло.       Тетерев пережил эту дорогу. Так же, как и всегда. Пережил, пока одним утром не вскинулся, выныривая из все-таки подкравшейся мутной дремы: под боком завозились. В складках одеяла лежал крохотный теплый комочек, недовольно завопивший, когда Тетерев сел и взял его на руки.       Людские младенцы всегда отличались крикливостью, но этот вопил особенно вдохновенно, сжимая кулачки и покраснев от натуги. На головке едва-едва пробивался светлый пушок, и Тетерев не удержался, провел по ней пальцем. Потом уложил ребенка обратно и встал.       Кувшин молока он припас еще две деревушки назад, в защищенном чарами ларе с ним ничего не должно было случиться. А что надолго не хватит — не беда. Долго и не надо.       На следующее утро, когда Тетерев открыл глаза, в гнездышке из одеяла посапывала годовалая девчушка.       День за днем они ехали вперед. Тетерев терпеливо расчесывал волосы сидевшей у него на коленях девочке, становившейся все старше. Та болтала ногами, глядела по сторонам, смеялась таким знакомым смехом, указывая пальцем на что-нибудь. На стоянках порывалась удрать в лес за белкой, смешно дулась на Королеву, которая приносила обратно, бережно вцепившись игольно-острыми зубами в ворот мешковатого платьица. Тетерев только усмехался, сшивая меж собой яркие лоскуты, грозил пальцем, когда вдвоем норовили утащить такую красивую тряпочку.       Замирал иногда, любуясь, как не ребенок — голенастый подросток в маловатой уже одежке тянется на цыпочках, чтобы обнять лобастую морду Королевы, а та весело скалит частокол зубов, при виде которых иные люди надолго теряли дар речи от страха.       Птичка смеялась, но не говорила. Тетерев тоже молчал. Он не проронил ни слова с того момента, как проснулся рядом с младенцем. Он всегда молчал это время, будто где-то в глубине души боялся, что любое неосторожное слово спугнет, разрушит все, и его Птичка навсегда останется такой: не здесь и не там, безмолвной, глуповатой, едва ли полностью осознающей мир вокруг, застрявшей в путах страшного колдовства, не сработавшего до конца.       Укутывая ее по вечерам в одеяло, Тетерев дремал вполглаза, всякий раз боясь и желая поймать тот момент, когда дыхание уткнувшейся ему в грудь девушки собьется на мгновение — и она изменится. Чуть-чуть, с каждым разом все меньше — она так и не выросла большой, его Птичка. Ее так легко можно было поднять на руки, усадить, позволив уцепиться за шею, и нести сквозь любую толпу, слушая льющийся в уши беззаботный щебет.       Тетереву очень не хватало ее звонкого голоса.       Ожидание изматывало. Не столько первые дни, когда любые изменения были видны невооруженным глазом, сколько эти, последние, когда каждое утро Тетерев вглядывался, пытаясь понять: все? Или еще день? Или... Что «или» думать не хотелось. Он клевал носом, не следя за дорогой, задремывал и вкидывался, стремясь убедиться: Птичка сидит рядом, никуда не делать, просто... Просто молчит еще.       И еще день. И еще.       В конце концов, усталость взяла свое. Может, Тетерев и был эльфом, но даже эльфы не могут не спать месяцами. Напряженное ожидание выматывало похлеще любого, самого сложного боя, и той ночью он провалился в пустую черноту, откуда был выдернут самым возмутительным образом: звонким поцелуем в ухо. Заморгав, Тетерев открыл глаза.       Птичка лежала рядом, больно упираясь острой коленкой в бедро. За крохотным оконцем фургона розовел рассвет.       — Доброе утро, засоня, — улыбнулась Птичка.       Тетерев сгреб ее в охапку, закрыл глаза, вслушиваясь в такой знакомый смех, перемежающийся ворчанием и возмущениями.       Кажется, он уснул снова, потому что, когда они выбрались из фургона, небо давным-давно посветлело. В кустах шуршала Королева, добывая себе завтрак. Птичка потягивалась, оправляя лоскутную рубашку, зевала и ерошила светлые, еще не окрашенные ничем волосы. Что ж, это было поправимо: флакончики с красками уже ждали своего часа в шкатулке. Тетерев взялся за них после завтрака, подозрительно похожего на обед.       — А куда мы едем? — уточнила Птичка. Она сидела, болтая ногами, на крыльце фургона, пока пристроившийся за спиной Тетерев колдовал с флаконами, кисточками и тряпицами.       — Подальше от города, в котором выступают совершенно отвратительные акробаты.       — Что, настолько плохие? — удивилась Птичка.       — Настолько.       — Тогда нам точно лучше держаться подальше от этого города!       И так — каждый раз. Она не спрашивала названий, не удивлялась смене сезонов. Она просыпалась, как утром того дня, когда на хрупкие девичьи плечи обрушилось проклятье, забывала все: плохое ли, хорошее. Ее мир состоял из фургона, Тетерева и Королевы, а все остальное интересовало Птичку постольку поскольку. Ее жизнь проходила в дороге от одного города к другому, и какая разница, как эти города обозначены на карте?       Если бы не это, наверное, Тетерев давно бы сошел с ума, пытаясь каждый раз объяснить, что для него минул не один десяток лет. Сколько точно — он сам уже не помнил, отмеряя время иным образом: смертями своей Птички. Глупой маленькой Птички, которая будто нарочно искала гибели.       Дольше всего она прожила в седьмой раз. Больше десяти лет, и тогда они чуть не умерли вдвоем, оказавшись подо льдом зимней реки. Тетерев выплыл. Ее унесло течением, утащило в стылую глубину, и только понимание, что скоро под боком захнычет младенец, заставило Тетерева жить дальше, выкарабкиваться из цепких когтей свалившей его лихорадки.       Меньше всего Птичка продержалась в восемнадцатый раз, буквально месяц после первого произнесенного слова. В тот раз кишки ублюдков, покусившихся на ее жизнь, украсили стены переулка, и Тетерев убил бы их еще по десятку раз каждого — за свою память, которую впервые хотелось потерять, выцарапать из головы, выкинуть кровавым, горько пахнущим ошметком.       А Птичка? А Птичка потом смеялась, ничего не помня, и только удивлялась: почему он так неразговорчив, что случилось? Старые шрамы, что ли болят? Так она сейчас поцелует и станет легче.       Этот раз был двадцать девятым. Пять лет, пять относительно спокойных, счастливых лет, оборвавшихся вместе с канатом. Иногда Тетерев думал, что все-таки сошел с ума. Иногда — что преисполнился какого-то отрешенного спокойствия за эти годы, всматриваясь в вереницу ее мертвых лиц перед глазами. Ведь давно не убивал никого в отместку, только если действительно заслуживали. А несчастье... С кем не бывает, да. Никто ведь не виноват. Некому мстить за свой страх.       Когда он убрал флаконы с кисточками и выглянул из фургона, Птичка стояла возле кустов, держа за хвостики двух жирных лесных мышей, и внимательно сравнивала их, пытаясь понять, какая поупитанней. Королева сидела рядом, возвышаясь над девушкой, и мела по траве обрубком хвоста.       — Наверное, эта, — наконец решила Птичка, и подкинула мышь в воздух.       Королева дернула головой — только зубы клацнули. И с умильным видом поглядела на вторую.       — Но-но, — погрозила пальцем девушка. — Объешься и будешь толстой, вкусного — понемножку.       Как такая махина, как Королева, без особых усилий тащившая тяжеленный фургон, могла объесться крохотной мышкой, Тетерев не понимал. Но в этом была вся Птичка, выпустившая вторую мышь обратно в куст. Та обморочно плюхнулась в корни, полежала немного — и задала стрекача, только лапки мелькнули.       Королева почти по-человечески вздохнула и боднула Птичку в плечо. Она тоже была рада возвращению хозяйки.              Той ночью Тетерев любил свою Птичку долго и ласково. Та смеялась, обзывала «глупым Колибри» и дергала за уши — пока хватало дыхания. Потом только попискивала тихо, прося еще — и он давал это еще, нежа ее в объятьях, сколько хватало терпения и сил. И после, без сна лежа рядом, прижимая к себе худенькую девушку, Тетерев устало размышлял.       Он ведь не просто так взял это имя. В горячке любви токующий тетерев и подкрадывающегося охотника не заметит — как не замечал ничего он сам в долгие и бесконечно короткие счастливые годы, пока Птичка была рядом. Жил, оглохнув и ослепнув, и только в это краткое время, пока еще не отпустил страх, ненадолго прозревал, осознавая и всякий раз гадая: проклятье ли? Проклятье ли то, что его Птичка теперь всегда рядом, пока он жив? Или это такое мучительное наказание для эльфа, впереди у которого — вечность?       Зарываясь носом в пушистые, пахнущие ягодами прядки, Тетерев, как обычно не мог найти ответа на этот вопрос.