Глава 006: Змея в… траве?

      Дата: Вторник, 2 сентября 908 года ПИ       Тихий час, как это часто бывает в доме, где много забот и мало праздных минут, рассыпался быстрее, чем успели остыть боковые подушки. Не прошло и, собственно, часа, как оба они заворочались, сбрасывая с себя липкие путы дневной дрёмы. Вайнс отправилась готовить ужин, Кьюр последовал за ней, решив оказать поддержку скорее моральную, чем фактическую, прекрасно зная, что толку от жеребёнка, который ещё пешком под стол ходит, и это ни разу не фигура речи — не так уж много.       Стоя рядом, Кьюр наблюдал за тем, как материнские копыта мелькают между овощами и разделочными досками. Понячья кухня лишена долгой возни с мясом — его тяжёлого запаха во время жарки, долгих манипуляций с маринадами, вечного колдовства вокруг костей и шкурок… Всё куда проще, можно сказать, ближе к природе: настрогал овощей, подкинул немного фруктовых ломтиков, натёр сыра, пустил щепотку трав — и вуаля, ужин готов, стол ломится, и пора звать всех, кто ещё не опоздал к раздаче. Иногда разве что, если вдруг приспичит побаловать домочадцев десертом, Вайнс задерживалась у плиты чуть дольше обычного. Но и тогда таинство превращалось в ритуал радости, а не в борьбу за выживание.        Единственное, что не давало покоя и каждый раз бросалось в глаза, — это совершенно невообразимый объём еды. Впрочем, удивляться тут, пожалуй, и нечему: любой, даже самый офисный пони, что днями напролёт сидит за бумагами или возится с перьями, всё равно за сутки наматывает на копыта пару-тройку, а то и пяток километров. Для местных такое расстояние — совершенно ерундовое: десять-пятнадцать минут лёгкой рысью — и ты уже на месте. И это не считая того, что, насколько помнил Кьюр, четвероногое тело по законам природы сжигает куда больше калорий, чем двуногое, — если уж совсем вдаваться в детали.       Кьюру уже давно казалось — и подозрения его только крепли, — что пони, особенно кобылки, в среднем потяжелее людей, хотя бы чисто визуально. В их доме разница между отцом и матерями выражалась не столько в объёмах, сколько в чистой мышечной массе: если брать их как образец, выходит, что жеребец весит процентов на тридцать больше кобылы, и притом, что в их телах не было и намёка на жир — сплошные работающие мышцы. А ведь Эд в прошлой своей жизни был на добрых девяносто фунтов — то есть слегка за сорок КэГэ — тяжелее Синди. Если так прикинуть, отец, наверное, весит фунтов триста пятьдесят, не меньше, а мамы — где-то около двухсот пятидесяти… И глядя на такую семью, трудно не проникнуться почти завистливым уважением: вот она, магия, если не копыт, то точно — образа жизни.       «Если так подумать, мой отец — живая гора мышц, и этих самых мышц у него, кажется, фунтов так на сто больше, чем я когда-либо мог себе позволить в свои лучшие человеческие годы даже на пике занудных походов в спортзал. И ведь ни разу не видел, чтобы он хоть раз делал что-то, хоть отдалённо напоминающее целенаправленную физкультуру. Тут невольно начинаешь жалеть весь человеческий род — вот тебе и вершина эволюции. Интересно, куда меня заведёт правильное питание и регулярные тренировки? А если ещё и магию к делу подключить… Есть, кстати, о чём подумать.       Так-с, а вот и следующий научный эксперимент вырисовывается: возможно ли с помощью магии реально ускорить или даже перестроить набор мышечной массы? Что, если представить себе — нет, не просто абстрактно, а до мельчайших деталей — идеальное, эталонное тело и затем, пропустив сквозь себя тонкий ток магии, запустить этот процесс? В теории всё кажется почти банальным — визуализируй, сконцентрируйся, впусти силу… А вдруг?       Да уж, вопрос с подвохом. В частности, что тут считается идеалом? Пожалуй, для здешних — принцессы. Высокие, тонкие, в основном за счёт ног — воплощённая грация и утончённость, эталон местной красоты, но скорее женской. А вот если вспомнить о жеребцах — кто у нас там? Армор? Вот уж кто был настоящим крепышом: широкая грудь, коренастая фигура, всякий раз будто готов на месте снести дверь, если захочет. Блюблад же — да, кобылки, наверное, сходят по нему с ума, но если говорить начистоту, тот ещё хлыщ. Вообще, если перебрать в памяти весь сонм фанатских аликорнов-жеребцов, которых так любили лепить ленивые авторы всех этих нескончаемых селф-инсертных рассказов, мог бы, наверное, нарисовать целую галерею идеалов, да вот беда: мало кто мечтает стать похожим на Балк Бицепса.       Слишком уж… очевидно.       Скорее всего, магия, как и всегда, закроет собой большинство пробелов — лишь бы только не получилось, что я себе чего-нибудь отращу не там и не в том объёме. Экспериментировать с арбузами одно, а с собственной физиологией — совсем иная степень риска. Пожалуй, надо будет предварительно проштудировать пару-тройку медицинских справочников, чтобы потом не собирать себя по кусочкам.       Так, ладно, это всё потом. Сейчас не время углубляться в анатомические тонкости… Чем бы заняться, пока не затянуло в очередной круг рефлексии?»       Уши Вайнс и Кьюра почти одновременно дёрнулись в сторону открывающейся двери. Кьюр, не медля ни секунды, соскочил с подушки и помчался встречать отца и маму Тайтл объятиями и мордочкотыканьем — их маленький семейный ритуал, без которого возвращение домой было бы каким-то неполным, будто в супе забыли щепотку соли.       Дождавшись, пока отец не исполнит свой незыблемый ритуал возвращения — громкий, со стоном облегчения после долгого сдерживания, поход в туалет, а затем тщательное отмывание морды лица и копыт от дневной пыли и грязи, только после завершения которого можно, наконец, считать возвращение состоявшимся и начать расспрашивать друг друга о главном — как прошёл день.       Офисная рутина, кажется, не щадит никого, будь ты пони или человек: скука, привычные хлопоты, редкие проблески настоящих событий. Правда, сегодня у отца был повод для радости — какой-то клиент из Балтимейра, который искал дом для своей дочки, по всей видимости, «по залёту» мчащейся в новую, замужнюю жизнь. Тайтл же уже вынашивала планы новой рекламной кампании — готова была обсуждать детали с Дидом тут же, за столом, едва дождавшись, когда он протрёт копыта. Всё шло своим чередом, без особых потрясений — по сравнению с недавним, насыщенным ужином этот вечер казался почти по-домашнему тихим.       Но стоило начать ужин, как Вайнс, сияя так, будто только что выиграла приз на главной ярмарке города, вдруг, не таясь, поделилась с семьёй, едва не рассыпавшись от смеха и счастья:       — Представьте, чуть не описалась сегодня прямо на грядках. Даже стыдно признаваться: Кьюр, бедный мой жеребёнок, увидел маму с такой стороны, которую жеребятам видеть никак не положено. Но это чувство, пронзившее меня… — Вайнс замолчала, возведя очи к потолку, прижимая копыта к розовеющим щекам. — О, Селестия, я даже не знаю, как подобрать слова!       Дид с достоинством настоящего семейного исследователя медленно окинул жену взглядом с головы до хвоста.       — Может, попробуешь как-нибудь рассказать поподробнее… потом? — предложил он тоном заговорщика. — Ну, ради науки. Для будущих поколений.       — Мам, не переживай, я как-нибудь сам справлюсь с объяснением, — не удержался от смеха Кьюр, покачивая головой. — А то отец ещё начнёт ревновать или, не дай Бог, требовать эксперимент повторить.       — Не выйдет, юный жеребец, — заявила Тайтл, небрежно направив вилку с листком салата в сторону Кьюра. — Твоя мама весь день тебя лелеяла и тискала, а я, между прочим, сидела в офисе и нянчилась вот с этим балбесом, — она с театральным вздохом покосилась на Дида.       — Эй! — мгновенно вспыхнул Дид, но розовая кобыла лишь хмыкнула, не обратив ни малейшего внимания на его возмущение.       — Между прочим, и я, и твоя будущая сестрёнка тоже мечтаем об обнимашках с самым лучшим жеребёнком на свете, — продолжила она, — так что сегодня ты целиком мой. А твоя бедная мама пусть сама разбирается с этим чудом, — и Тайтл небрежно взмахнула вилкой, указывая на мужа, которому пришлось смиренно принимать роль побеждённого.       — Вот она, семейная справедливость… — с преувеличенной печалью пробормотал Дид, уронив уши и изобразив на лице вселенское горе, — едва на горизонте появляется жеребец поумнее да постройнее — и всё, никто о старине Диде даже не вспоминает… О, горе мне, горе! — он, драматически схватившись за грудь, с театральным стоном откинулся на спинку.       — Ну, не раскисай, пап, — мягко усмехнулся Кьюр, — я ведь всё равно о тебе забочусь, честное слово! — И, ловя едва заметное движение его ушей, добавил чуть тише, уже явно подкалывая: — В конце концов, без тебя мы бы треть семейного бюджета не добрали. А на что тогда мамы будут покупать мне всякие полезные вещи?       Это уже вызвало сдержанный смешок у обеих кобыл. Клин Дид ещё сильнее съёжился, как побитый щенок: голова поникла, уши безжизненно повисли, плечи уныло ссутулились; казалось, ещё секунда — и он окончательно сдастся, уткнувшись носом в тарелку…       — Ни стыда, ни совести… Даже родного сына против меня настроили! Эх, прав был мой отец насчёт кобыл, а я его не слушал…       — О, я знаю, где ты найдёшь кучу преданных подруг, папа. Просто поезжай на ферму тёти Бин, уверен, тамошние тёлочки встретят тебя с распростёртыми копытами. Судя по твоему рассказу, тебя даже будет ждать там вкусный тёплый ужин! Только не забудь печенье.       Шутка Кьюра, как водится, разрядила обстановку — за столом раздался дружный, живой смех — даже Дид, отбросив маску обиженного, махнул копытом, хмыкнул и снова принялся за ужин, как ни в чём не бывало.       После трапезы семейство выбралось в сад — вечер выдался на редкость тёплым, и всем вдруг захотелось посмотреть, как работает магия Вайнс в её родной стихии. Нипони, правда, не смог увидеть собственно ауру, впрочем, все согласились, что видели, как её кьютимарка — классический рог изобилия — едва заметно светится, когда Вайнс опускала копыта на свежую, влажную после полива землю. Всё-таки что-то в этом было: как будто сама природа отзывалась ей навстречу. Изумрудная кобыла с гордостью показала свои достижения — и заслужила за это одобрительный топот копыт Дида и чуть приглушённые аплодисменты от Тайтл, которые в их семье ценились ничуть не меньше, чем настоящие овации.       Пока Вайнс и Дид обходили грядки, вглядываясь, что изменилось со вчерашнего дня — а особо пристально изучали те самые растения, которые Кьюр вчера «прокачал», — Тайтл вдруг поравнялась с Кьюром. Она склонилась, мягко приобняла его, а затем, задержавшись буквально на миг, чмокнула прямо между ушами.       — Знаешь, Кьюр, — произнесла она, опускаясь рядом на траву и заключая его в тёплые объятия, — мне совсем не хочется, чтобы ты подумал, будто мы тебе не верим. Всё даже наоборот: мы просто… до сих пор в лёгком шоке. Только вчера ты нам об этом рассказывал — и вот уже сегодня мы сами становимся свидетелями. Даже не знаю, как к этому отнестись — до сих пор не укладывается в голове.       Она чуть подалась вперёд и обхватила его крепче, положив подбородок на его макушку.       — Просто знай: если тебе нужно что-то сказать или показать, если ты хочешь чем-то поделиться — всегда делай это, не стесняйся. Мы с Вайнс и Дидом не из тех, кто будет пытаться тобой воспользоваться. Если мы чего-то не спрашиваем, так это только потому, что боимся задеть тебя или сделать тебе неудобно, понял? Ты нам по-настоящему дорог, Кьюр.       — Я понимаю, мам, — кивнул жеребёнок — она это почувствовала, не увидела. — Я, правда, до сих пор не придумал, как можно объяснить всё это так, чтобы нипони не расстроить, но, пожалуйста, помните: в том прошлом из моих воспоминаний я был уже дедом. Я прожил жизни вдвое, а то и втрое длиннее, чем любой из вас, вырастил двоих детей, а внучка в… тот момент была лишь чуть старше меня сегодняшнего… Знаю, родителям иногда просто необходимо задавать вопросы. Особенно в таких странных ситуациях вроде нашей.       Кьюр замолчал и, подняв мордочку, потёрся ею о подбородок Тайтл, затем ткнулся лбом в её щёку и прижался холкой к её груди.       — Такой ерундой ты меня не расстроишь, мам, — продолжил он. — Что бы ты ни спросила, я всё приму и всё пойму, честное слово. Да, я многое помню, возможно, даже знаю то, о чём в этом мире и слыхом не слыхивали, но ведь и вы открываете для меня вещи, которых не было в моём прошлом мире или до которых сам бы вряд ли додумался. Так что, прошу, если вас что-то тревожит или смущает — не держите в себе. Просто спрашивайте. Договорились?       Какое-то время они сидели в тишине, просто наблюдая, как Вайнс, не торопясь, ведёт Дида по грядкам, показывая ему свои зелёные достижения, комментируя каждую мелочь с деловитой гордостью хозяйки. Тайтл в садовом огородничестве никогда не блистала: в детстве ей практически не доводилось заниматься исконно земнопоньим призванием, отчего огород для неё всегда оставался чем-то почти магическим — теперь уже и в самом буквальном смысле. И хоть сама идея, что можно ускорить рост чего угодно одним прикосновением, её по-своему восхитила, но базовых навыков, того «чутья», присущего земнопони-агрономам, чтобы управлять зелёной магией, ей всё ещё не хватало — а главное, до конца не было ясно: чего же на самом деле нужно хотеть от этой магии, какой «результат» считать успехом? Зато практическая ценность — неделя работы за день! — не ускользнула от её внимания.       — Знаешь, мне, может быть, кое-что понадобится, — наконец подал голос Кьюр, когда пауза затянулась. — И одно из этих «кое-чего» звучит, пожалуй, как абсолютный бред…       — Говори уже, — отозвалась Тайтл с мягкой улыбкой. — Если твоё «кое-что» не стоит как целое королевство, мы, может, и разберёмся.       — Что ж, — начал жеребёнок, собираясь с мыслями, — мне бы не помешали любые медицинские журналы или учебники… Не обязательно что-то монструозное, с объёмом в тысячу страниц, как для подготовки к поступлению в университет. Хватит и школьных, тех, по которым у вас учат анатомии, основам здоровья, правильному образу жизни — может быть, что-нибудь из раздела «как не запустить себя и не превратиться в поросёнка». Вряд ли эти книги пригодятся мне прямо сейчас — скорее всего, придётся отложить их до осени, пока не станет ясно, что мои модифицированные растения действительно прижились и развиваются по плану. Но если всё пойдёт как надо… я бы хотел разобраться, как с опорой на местную магию можно укрепить здоровье, подтянуть форму, стать чуть покрепче.       Тут Кьюр осёкся и, почувствовав холкой движение груди Тайтл, когда розовая пони кивнула, готовая слушать даже самый дикий запрос, поспешил выдохнуть остальное:       — Ну, а ещё, и это, пожалуй, самая странная просьба на сегодня… В общем, в человеческом мире были такие журналы для взрослых — печатные, с фотографиями привлекательных людей, чаще женщин. Нет-нет, ничего скандального, по крайней мере, откровенного настолько, чтобы кто-то краснел, мне не нужно, — спешно добавил жеребёнок, чуть съёжившись в её объятиях. — Просто… это хороший способ узнать, какие именно образы считаются красивыми, что вообще в ходу, какой идеал считается «нормой». Не ради забавы — по крайней мере, пока не начнётся половое созревание, — а чтобы понять понячьи идеалы красоты. В конце концов, красивые картинки хорошо продают и продаются, и всё такое.       — О-о-ох! — раздался у него над ухом настоящий взрыв хохота: Тайтл затряслась от смеха так, что его чуть не прижало к земле, даже пришлось её легонько подтолкнуть. — Кьюр, милый!.. — сквозь смех выдохнула она, вытирая выступившие слёзы. — Клянусь создателями, вот уж не думала, что доживу до того дня, когда мой маленький жеребёнок подойдёт и скажет: «Мам, хочу журнал с красивыми кобылками!»       И, более не в силах сдерживаться, Тайтл заливисто расхохоталась, ещё крепче прижимая сына передними ногами. Впрочем, за этим смехом чувствовалась не издёвка, а чистейшая, почти щемящая радость — будто она увидела перед собой «не мальчика, но мужа», как сказали бы в его прошлом мире.       Услышав её смех, Вайнс с Дидом тут же вернулись из огорода и с недоумением замерли напротив, пытаясь понять, что здесь происходит.       — Дорогой, у нас для тебя задание особой важности! — объявила Тайтл Сёрч, уже почти справившись с приступом веселья, и с преувеличенно серьёзным видом воззрилась на мужа. — Кьюру срочно нужен свежий номер «Плейкольта», чтобы он мог… — она выдохнула, не сдержав рвавшийся наружу смешок, и, шутливо похлопав сына по плечу, добавила: — чтобы он мог в деталях изучить… хи-хи… ну, самых красивых кобылок Эквестрии! Понимаешь, исключительно ради научного интереса!       Тут она слегка сжала сына в объятиях, давая понять, что всё это — просто дружеское подтрунивание, мол, «не принимай всерьёз, мы просто тебя любим и гордимся твоей смелостью», а сама опять прыснула смехом — настолько заразительным, что Дид с Вайнс тоже не сдержались от улыбок. Кьюр же демонстративно надулся и щёлкнул по траве копытом — так, чтобы чувствовалась лёгкая обида, хотя даже себе не мог бы сказать, всерьёз ли это.       — Ладно, не буду строить из себя невинную овечку, — проворчал он с полуулыбкой, нарочито бурча, — просто мне важно понимать, что кобылки вообще считают привлекательным в жеребцах, мам.       — Гляди внимательно и учись, малец! — Дид моментально уселся на круп, выпрямился, расправил плечи и тут же начал позировать, словно глянцевый культурист со страниц какого-нибудь популярного журнала: мышцы, уголки рта и даже уши — всё напряжено, всё пущено в ход ради эффекта. — Всё просто, сынок! Нет в Эквестрии жеребца круче, чем твой батя, который вот прямо сейчас блистает перед тобой…       Он важно огляделся и тут же заметил, что взгляд Кьюра остался невозмутимо-бесстрастным, а обе жены синхронно закатили глаза так выразительно, что впору было вписывать эту сцену в семейный герб.       — Да-да, конечно, дорогой, — сказала Вайнс с той особой интонацией, в которой смешиваются любовь, ирония и хозяйская основательность, и нежно похлопала его по холке. — Ты самый большой и мужественный жеребец по эту сторону Кантерлота.       Правда, едва Дид перевёл взгляд на Тайтл и Кьюра, Вайнс, ловко улучив момент, подмигнула нам и выразительно махнула копытом — мол, «ну, такое себе…».       — Ну, как бы я ни уважал твои амбиции, пап, — начал жеребёнок нарочито серьёзно. — Вот уж о чём никогда не мечтал поговорить… — почти шёпотом пробормотал он себе под нос, затем продолжил: — Всё-таки рискну предположить, что найдётся как минимум пара жеребцов, которые при желании смогли бы составить тебе конкуренцию. Это, конечно, не значит, что я собираюсь участвовать в каких-то там жеребцовых конкурсах, чтобы не казаться слишком уж тщеславным… но если уж есть какие-то устоявшиеся шаблоны, ну, каноны красоты, хотелось бы узнать о них заранее. Пусть это и звучит как банальность, но красавчикам живётся явно легче, — с этими словами он демонстративно провёл копытом по своей гриве и, затем поднял глаза и, встретившись взглядом с Дидом и Вайнс, вполголоса добавил: — По крайней мере… в моей прошлой жизни всё именно так и было.       Оба родителя дружно расхохотались и кивнули в знак согласия.       — У нас есть примерно час до заката, — заметил Кьюр и, выдержав короткую паузу, взглянул на Вайнс. — Я бы хотел проверить, получится ли у нас хоть немного научить Дида и Тайтл управляться с магическими потоками. Ты не против им помочь? Думаю, лучше, если ты со своей стороны расскажешь, что у тебя сработало, а что нет, потому что мои представления всё-таки далеко не всегда совпадают с тем, как воспринимают мир обычные пони.       — Замечательная идея, милый, — отозвалась Вайнс. Голос её был по-матерински тёплым, а на губах заиграла улыбка. — Пойдёшь в дом или останешься тут? Погода сегодня просто чудесная, в такие дни грех в четырёх стенах киснуть, когда можно вдоволь надышаться свежего воздуха.       — А что вы думаете, мам, пап? — Кьюр повернулся к родителям.       — Давай попробуем, сын! — первым с энтузиазмом поддержал Дид.       — Конечно, это же так увлекательно! — не осталась в стороне и Тайтл, уже предвкушая новую затею.       Кьюр, с лёгкой неохотой выбравшись из уютных объятий Тайтл, устроился напротив Вайнс и заговорил чуть медленнее обычного, будто подбирая слова.       — Я раньше объяснял маме, что стоит представить в груди какой-то источник — нечто вроде сердца или лёгких. Думаю, правильнее будет представить сердце, пусть у меня и есть подозрение, что магия рождается из другого органа, которого у людей не было вовсе. Но по ощущениям, она будто бы начинается вот тут, — Кьюр указал копытом себе на грудь. — Мам, у тебя так же было?       Вайнс кивнула, подтверждая всё сказанное, её взгляд был одновременно внимательным и полным внутренней уверенности.       — Отлично, — сказал жеребёнок, и голос его прозвучал как-то по-учёному рассудительно, но не без оттенка мальчишеского задора. — Попробуйте представить, будто у вас внутри прячется тёплая, плотная сфера — да-да, самый обычный шарик, но при этом словно сотканный из чего-то более вязкого, чем вода. Что-то вроде сметаны… хотя нет, скорее мёд, — он задумался, чуть сморщив лоб, будто смаковал внутреннее сравнение, — только тёплый, податливый, уютный горшочек мёда у вас где-то в груди. Хотя, по правде, не только там — просто именно отсюда, кажется, всё начинается и сюда же возвращается.       Кьюр говорил неторопливо, позволяя словам перетечь в паузу, тишина которой будто поддерживала каждый новый виток мысли.       — Вообразите, как это медовое тепло вытекает из груди, поднимается вверх по шее, вливается в голову, протекает сквозь мозг, наполняет глаза, зубы, уши, — каждую мелочь, что может вспомнить ваше тело, — и затем стекает обратно вниз, по тому же пути. Потом — передние ноги: поток уходит через сердце в кровь, бежит по конечностям до самых копыт, а затем, миновав круг, возвращается наверх. Задние ноги — то же самое: ощутите, как тепло пронизывает живот, бёдра, ляжки, колени, соскальзывает до копыт, а потом взбирается обратно, расползается по спине, ответвляясь к крупу, хвосту и… — тут Кьюр на секунду задержал взгляд на Тайтл, — к твоей матке и самой жизни, что сейчас растёт внутри тебя, мам. Это тепло должно пропитать каждую частицу, каждый нерв и клеточку, и потом вновь стечь в грудь, чтобы цикл начался заново. Всё точно так же, как кровь — идёт по кругу, никуда не исчезая.       Вайнс посмотрела на сына с мягкой, одобряющей улыбкой и кивнула.       — Если опираться на то, как у нас с мамой всё это получалось, ключом к работе с магией оказывается воображение. Да, когда по-настоящему понимаешь суть происходящего, всё становится куда проще, но даже если чего-то не понимаешь, но удаётся достаточно ярко представить, к чему стремишься, а сил для этого хватает и задача не совсем уж невозможная, — магия обязательно отзовётся.       Кьюр сделал небольшую паузу, чтобы родители осознали сказанное и впитали его слова, а также чтобы не скатиться в банальные советы, сливающиеся в бесконечно долгий, многословный монолог.       — Если тяжело представить всё это внутри себя, попробуйте закрыть глаза и увидеть себя как бы со стороны — или будто вы стоите чуть позади, сбоку, и видите своё тело насквозь, словно для вас не существует ни шерсти, ни кожи. Просто наблюдайте, как тепло течёт по кругу — сквозь каждый орган, каждую жилку, по всему телу, не зная усталости, не останавливаясь ни на миг. Сейчас я ненадолго замолчу, и я хочу, чтобы вы продолжали представлять, как это выглядит. Зафиксируйте этот образ в своей голове, чтобы он оставался таким же, даже когда будете готовы снова открыть глаза.       Жеребёнок замолк, давая родным время погрузиться в новые ощущения, да и сам последовал своим советам. Кьюр представил — живо, до почти осязаемой детали — как внутри его маленького понячьего тела, будто в сердце города, сверкает крошечный термоядерный реактор, надёжно запертый под кожей. От этого ядра тончайшими нитями разбегаются каналы, пронизывая его насквозь: вплетаются в нервы, кровеносные сосуды, охватывают органы и кости.       В воображении Кьюра от кончика носа по этим воображаемым жилам медленно покатились светящиеся искры — они чертили по всей системе чёткую, почти техническую схему тела, и когда рисунок был завершён, искры исчезли, не нарушив ни плавности, ни постоянства циркуляции тепла в магической паутине.       Так он сидел добрых десять минут, не двигаясь, держась за этот внутренний образ: тепло медленно струится по телу, касается каждой клетки, но никогда не вырывается наружу — всё остаётся внутри, под защитой кожи, в замкнутом, вечном круге.       В тот момент Кьюру казалось, что он способен представить каждую клетку, каждый изгиб собственного тела — словно внутренний взор прорезал насквозь всю эту сложную анатомию, сводя разрозненные ощущения в единую живую схему — словно пред ним предстал многослойный анатомический атлас, но с бесконечно огромной возможностью приближения, словно у какого-нибудь электронного микроскопа. В тот же миг где-то в глубине сознания что-то негромко щёлкнуло, словно в механизме старого замка: простое знание вдруг уступило место прозрению, а за ним — невиданной доселе полноте ощущений.       Жеребёнок не успел ещё толком удивиться этому открытию, как внимание его притянул какой-то почти забытый синяк — тот самый, что остался после догонялок с друзьями в начале недели. Вот оно: крошечное пятнышко на левой передней ноге, под слоем шерсти, оно не болело, да и заметить его было бы сложно, если бы не его внезапно обретённый взгляд, острый и пристальный, почти научный. Теперь Кьюр ясно видел — не глазами, но особым внутренним чувством — несколько лопнувших капилляров, из-за которых под самой кожей скопилась кровь и оставила привычный с детства синевато-жёлтый отпечаток.       Вдохновившись внезапно пробудившимся инстинктом, Кьюр осторожно потянул магию к этому месту — неуверенно, наощупь, словно пробовал новый инструмент, только что найденный в закоулках памяти. Он сосредоточился на другой ноге — целой и здоровой, — взял её за образец и мысленно приказал сосудам затянуть повреждения, а просочившейся крови — вернуться обратно, чтобы след синяка исчез, словно его и не было. В этой работе было что-то одновременно будничное и поразительное — будто механик чинит машину, садовник убирает сорняк, — и всё же где-то внутри теплела радость от собственного могущества.       Когда жеребёнок, наконец, открыл глаза, перед ним предстала удивительная сцена: все трое взрослых — Вайнс, Тайтл и Дид — смотрели на него с такими выражениями, будто впервые увидели чудо: рты приоткрыты, взгляды — изумлённые и счастливые.       — Ну что? — спросил Кьюр с лёгкой иронией в голосе, поднимая бровь. — Получилось представить, как я говорил?       — Получилось, сын, — Клин Дид кивнул с той неуклюжей торжественностью, что бывает у больших добрых пап. — Думаю, мы все это себе представили… Впрочем, сложно не представить, после такого-то представления — если ты понимаешь, о чём я.       — А?       — Кьюр, малыш мой! — Вайнс едва не подпрыгнула на месте, в голосе её звучала искренняя гордость. — У тебя получилось!       — …Ась? — неуверенно переспросил жеребёнок.       — Твоя кьютимарка! — не выдержала и Тайтл, тут же присоединяясь к общему ликованию. — Ты получил кьютимарку, Кьюр! Ох, Селестия милосердная, ты только посмотри! — Розовая кобыла уже смеялась и тыкала копытом в его бок, не в силах сдержать восторг.       Кьюр лишь успел бросить взгляд через плечо — и в тот же миг был подхвачен в новый, особо пышный и отчаянно радостный вариант семейных «понячьих обнимашек, стоячий вариант™», где радость и тепло разливались, затапливая всё вокруг, не хуже самой настоящей магии.       — Эй! — возмутился Кьюр, не готовый к внезапной атаке коллективной понячьей нежности — и тут же получил полон рот отцовской шерсти. — Тьфу, блин, вы бы хоть предупредили! — Он отчаянно сплюнул — раз, другой, третий. — Ну всё, теперь буду до ночи отплёвываться от твоей шубы, потное ты животное! Тьфу, бе…       — ХА-ХА-ХА! — раздался довольный папин бас. — Ладно-ладно, отпускайте мальца, а то он точно закашляется! Ну давай, сын, посмотрим, что тебе там выдали… э-э-эм… — Клин склонился поближе и озадаченно нахмурился. — Вот только что это вообще такое, если по-честному?       — Э-э-эм… — вторил отцу Кьюр, чуть смущённо и даже растерянно оглядываясь. — Знаете, пожалуй, прозвучит слишком уж дерзко, но… это — Жезл Асклепия. У людей этот символ связан с врачеванием и медициной, — произнёс он чуть более академическим, взрослым тоном, не скрывая внутренней неловкости. — И, если честно, я не особенно уверен, что заслужил иметь этот символ в качестве части тела, да ещё и прямо на заднице. В общем, насколько я помню, этот знак пришёл из культуры, которая была уже две тысячи лет назад, а сам Асклепий — греческий бог медицины. Впрочем, сейчас это, пожалуй, не так уж важно. Главное, что этот символ всегда был знаком тех, кто лечит, кто стоит между болью и исцелением.       Непроизвольно губы Кьюра тронула едва заметная улыбка: вновь всплыла память Эдварда из той, другой жизни, полной иных лиц и голосов. Там, в той семье, было немало врачей, а дед, кажется, прошёл всю войну медиком — фронтовым, настоящим, тем самым, что вытаскивает раненых с передовой. Быть медиком — призвание, которым Эд мог бы гордиться, не направь обстоятельства его земную жизнь по другому пути.       — Мой дед носил одну из версий этого символа на форме, — продолжил жеребёнок, голос его стал чуть тише, полный внутреннего уважения и нежности. — Он бросался в бой без оружия, с одними только лекарствами и бинтами, вытаскивая солдат из-под огня — не важно, с какой стороны те были. Мама часто повторяла, что самые смелые на поле — это не те, кто идёт вперёд с винтовкой, а её отец и его товарищи, те, кто спасал жизни вопреки всему, даже когда тысячи вокруг пытались эти жизни отнять.       Кьюр умолк — на этот раз по-настоящему, а не для эффекта. Молча вытер копытом слезу, сбивчиво моргнул и поднял взгляд на родителей, будто бы искал в их лицах ответы на вопросы, которые ещё не решился задать. В груди всё ещё перекатывалось то странное, не до конца понятное чувство, будто кто-то — или что-то — только что раз и навсегда расставил всё по своим местам.       — Знаете… последние дни я то и дело ловил себя на мыслях: а какой она будет — моя взрослая жизнь? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё колотилось. — Каково это — обрести Метку судьбы, своё… предназначение, наверное? Для меня сама эта идея чужда. Люди ведь не ищут призвание так, как пони… как мы. У нас там, — он махнул в воздухе копытом, будто указывая куда-то за пределы сада, — если появлялась на горизонте какая-то возможность, то чаще всего ты просто выбирал — или не выбирал — идти этим путём, а не потому что на боку появилась метка, открывшая глаза. Мне казалось, что у пони всё это почти игра: получил какую-то картинку на заднице — ну и отлично, теперь можешь делать карьеру, или, если не понравилось, игнорируй и иди искать себя дальше. Но… я и представить не мог, каково это — вдруг почувствовать, будто сам мир подсказывает тебе дорогу, словно невидимая сила мягко, но неотвратимо подталкивает вперёд, шепча: «Вот, твоя тропа здесь». Вы… вы ведь тоже это ощущали, когда получили свои Метки?       — Думаю, да, сын, — откликнулся Дид с той особой добротой, какой обладают только отцы. Он обернулся, словно желая взглянуть на свой собственный знак судьбы: два переплетённых копыта на фоне дома, перед дверью которого угадывались силуэты семьи — простая, честная эмблема счастья. — Мне тогда, кажется, чуть больше двенадцати было. Моя тётка Лили — та ещё выдумщица, — он хмыкнул, — только недавно выскочила замуж. А тут накануне они узнали, что у них будет жеребёнок. Мы ещё всей семьёй стали гадать, кто у них родится: жеребчик или жеребёнка. Прекрасно понимая, что не дело это — с жеребёнком ютиться у родителей или по съёмным углам, Лили с мужем решили, что пора бы купить свой дом и пришли к моим родителям за советом.       Так вот, — Дид на миг задумался, перебирая в памяти прошлое, — буквально за пару недель до этого из нашей школы уехал один мой одноклассник, его семья как раз продала свой дом банку. Когда Лили обсуждала с родителями покупку, я почему-то сразу вспомнил про тот самый дом — и будто кто-то в голове щёлкнул: я вдруг отчётливо понял, что этот дом — их, что он как раз для Лили с Тандером. После они договорились посмотреть этот дом и попросили меня пойти с ними, и странное дело: я с порога знал, где что нужно подкрутить, где перестроить, а где подремонтировать, чтобы всё встало на свои места, чтобы дом по-настоящему стал для них родным гнездом. Тогда-то меня и осенило: видимо, моя метка — помогать пони находить не просто крышу над головой, а место, где каждый почувствует себя дома. С тех пор, как ни странно, всё в жизни как-то само собой стало складываться вокруг этого.       — О-о-оу, — в унисон выдохнули Вайнс с Тайтл, глядя на мужа, в их взглядах читалась та самая мягкая нежность, какую берегут только для семейных историй.       — Дорогой, — воскликнула Вайнс, — ты прямо светишься, когда рассказываешь такие вещи! Это так… ми-и-ило! — радостно взвизгнула она, словно какая-нибудь школьница, впервые увидевшая котёнка. И только когда эмоции улеглись, обратилась к Кьюру, уже мягко, почти шепотом: — Папа твой прав, малыш. Именно так большинство пони мне и объясняли — что метка словно сама выбирает момент. Я и сама, если честно, не сразу поняла, когда у меня появилась моя. Родители только потом ткнули носом: мол, смотри, теперь у тебя она есть.       Она улыбнулась воспоминаниям, будто запах свежей земли и тёплый ветерок снова вернули её в тот далёкий день.       — Я тогда возилась в мамином саду, — продолжила изумрудная пони, мечтательно вскинув взгляд, — вся в земле и цветах, счастливая, как жаворонок на рассвете. И вот сегодня, когда ты, Кьюр заставил меня сосредоточиться на себе, пока я пыталась вырастить эти свои несчастные арбузы, я впервые за все эти годы снова почувствовала что-то похожее… Это было… — она запнулась, подбирая слова, — будто бы я снова в том саду, среди тёплой земли и мокрых от росы листьев. Знаешь, — Вайнс чуть понизила голос, вдруг став серьёзнее — но без тени упрёка, только с удивлением, — я раньше иногда ловила себя на мысли… что, может, у меня всё получилось не так, как у других, что мне что-то не додали. А оказывается, всё это просто ждало своего часа.       — У меня история, пожалуй, ближе к твоей, Вайнс, — Тайтл негромко кивнула, привычно поправив выбившуюся прядь гривы, и заглянула в глаза своей сестре по табуну с тёплой, почти заговорщицкой улыбкой. — Я, знаешь ли, свою кьютимарку выстрадала практически в одиночку, и, честно говоря, у меня уже нервы сдавать стали — мне почти семнадцать стукнуло, когда она наконец соизволила появиться! Среди подруг я к тому моменту оставалась последней пустобокой, что, между прочим, не только портит статистику, но и гложет изнутри, как недобрая оскомина.       Розовая кобыла на миг задумалась, давая словам осесть — или, может быть, чтобы подобрать тонкую самоиронию, которой она всегда разряжала тяжёлые, серьёзные темы.       — В тот год я подрабатывала в агентстве недвижимости, — продолжила Тайтл Сёрч, — и на мою голову свалили целый ворох дел по какому-то проблемному участку земли в центре города. Участок, если вдуматься, был настоящим чемпионом по смене хозяев: за полвека он переходил из копыт в копыта, кажется, уже больше сотни раз. Теперь же, как водится, полдюжины пони хватались за свои бумаги и грозились друг другу судами. Самое противное — в этот клубок угодил совсем зелёный молодой жеребец, купивший тут дом, чтобы быть ближе к работе. Бедняга не имел ни малейшего понятия, что за заварушка его ждёт: деньги-то уже заплачены, а заселиться не дают — всё эти споры, бумажная война, ночами не спал…       Она вздохнула, чуть склонив голову, и голос её вдруг стал мягче, с оттенком заботы.       — Помню, я тогда трое суток рылась в архивах, пока не составила исчерпывающую хронологию всех сделок — каждая подпись, каждая печать, каждая закорючка на своём месте. Вручила я этот финальный отчёт начальнице — а она, представьте, оглядела меня с головы до копыт, задержалась взглядом на боку, улыбнулась так, что я ощутила себя победительницей олимпиады, и сказала: «Я тобой горжусь, детка. Теперь этот пони наконец получит свой дом — а ещё, кажется, пора тебя поздравить».       Тайтл хмыкнула, сдерживая смех.       — В тот момент я застыла как статуя. Просто стояла с разинутым ртом, не веря, что это и правда случилось. В себя я пришла уже на улице, с премией в сумке и чеком на ужин в копыте, и только тогда поняла, что меня накрывает такое счастье, будто весь город вдруг стал мне родным и близким.       С этими словами розовая пони чуть иронично повела плечом, указав на свою Метку — стопку аккуратно сложенных бумаг, поверх которых лежал лист, свернувшийся углом, а чуть ниже сквозь лупу угадывались неразборчивые строки и печати, выцветшие от времени, но при этом врезавшиеся в память не хуже, чем любые рисунки из детских альбомов.       — Домой я тогда, помню, неслась как ошпаренная, — рассмеялась она, не удержавшись от лёгкой самоиронии. — Почти вынесла дверь, когда влетела в дом: сердце колотится, копыта дрожат, а я в восторге с чеком в зубах крутилась перед мамой, как жеребёнок после первого урока в школе! Мать потом смеялась — мол, ворвалась в дом и начала плясать вокруг с видом, будто миллион битсов выиграла в лотерею. Ещё и бумажка в зубах на билет похожа. Как вспомню момент, когда осознала, как я с этим ляганным чеком выгляжу — до сих пор стыдно. Родители до сих пор подкалывают, на каждых семейных посиделках мне её припоминают с таким азартом, будто всё это произошло только вчера… Так что, Кьюр, если вдруг они тебе тоже начнут её пересказывать — просто кивай и улыбайся, не спорь, ладно?       Вайнс чуть наклонилась, задумчиво глядя на Кьюра.       — Но всё-таки… он слишком юн для обретения кьютимарки, — произнесла она с едва заметной тревогой в голосе, явно пытаясь соотнести реальность с привычным порядком вещей. — Думаю, к началу учебного года едва ли пони-будь ещё в твоём классе обзаведётся кьютимаркой. Надо бы обсудить, как ты будешь объяснять, как её получил… если уж пока хочешь сохранить всё это с магией в тайне.       — Я уже придумал пару версий, — кивнув, чуть сбивчиво отозвался Кьюр. — Но сейчас, если честно, важнее другое: день заканчивается, — он бросил взгляд на запад, где солнце висело всего в паре копыт над горизонтом, едва не цепляясь за оный. — У нас, наверное, минут тридцать осталось, пока не стемнеет окончательно. Мама Тайтл, пап, а у вас получилось что-нибудь с визуализацией? Кстати, судя по моей Метке, теорию про оздоровление можно официально считать подтверждённой, а потому чем быстрее вы научитесь делать то же самое, тем лучше — особенно тебе, мам, — с улыбкой добавил жеребёнок, переводя взгляд на розовую пони.       — О да, сынок, кажется, я понял, что ты имеешь в виду, — задумчиво кивнул Дид. — Ты удивительно точно описал то ощущение, которое накрыло меня.       — Верно, Кьюр, — подтвердила Тайтл, перехватив его взгляд, — я тоже кое-что почувствовала. Не могу сказать, что сразу стала как-то этим… ну, как ты выразился, «медовым теплом» управлять, — но присутствие его ощущается явно. Что ты теперь хочешь, чтобы мы попробовали?       — Если честно, я и сам не до конца понимаю, чего жду, — признался жеребёнок, пожав плечами. — Я просто попытался мысленно представить своё тело и вдруг увидел тот самый синяк, который заработал на днях, когда мы с Хэви и Рокки столкнулись и сбили друг друга с ног. Он бы и сам, наверное, прошёл за пару дней, но, кажется, я каким-то образом смог направить этот поток именно туда — и внезапно всё почти мгновенно зажило.       Кьюр поднял ногу, сдвинул шерсть и показал то самое место — чистая кожа, ни следа ушиба.       — Его не было видно под шерстью, но тут раньше оставалось пятнышко — такое желтовато-синее, как бывает у всех. А у вас есть какие-нибудь порезы, синяки — что-то, на чём можно сфокусироваться? Или, если ничего не болит, попробуйте просто пропустить магию через кожу, мышцы, кровь, кости, органы… Представьте себя совершенно здоровыми, в лучшей форме, какой только можно себе вообразить. Думаю, наша собственная магия уж точно не станет нам вредить — а вот помочь, скорее всего, вполне способна.       — Нет-нет, я, пожалуй, пока просто понаблюдаю, — с лёгкой улыбкой покачала головой Тайтл.       Дид ненадолго задумался, словно прислушиваясь к своим ощущениям, а потом пожал плечами.       — Есть у меня одна проблемка… — жеребец чуть скривился, показывая копытом на левое плечо. — Несколько лет назад неудачно навернулся, вроде бы всё зажило, но с тех пор иногда простреливает, да и на погоду частенько ноет. Не сказать, чтобы это сильно мешало жить, но временами напоминает о себе весьма убедительно. Думаю, если представить, каким оно было прежде — крепким, здоровым, не знавшим ни боли, ни стеснения в движении… вдруг и вправду получится что-то поправить? — задумчиво произнёс Дид, разминая плечо, притом всё чаще бросая на сына полные любопытства взгляды. — В общем, если эта штука вдруг возьмёт и рассосётся — жалеть точно не стану.       — У меня идея, пап, — тут же отозвался Кьюр. — Хочешь, попробую с тобой? Всё-таки эта Метка на мне… да и имя намекает, что лечить мне как бы положено. Если уж экспериментировать — то вместе. Что скажешь?       Дид взглянул на сына, потом рассмеялся с какой-то детской доверчивостью.       — Ну, если ты уверен, что это не опасно, чемпион… давай, твори свою магию.       Жеребец улёгся на живот, как в детстве после долгой пробежки. Кьюр аккуратно уселся прямо перед ним, вытянул передние копыта и осторожно положил их на плечи отца. Тайтл с Вайнс, заинтригованные предстоящим, как заворожённые, невольно подошли ближе, переглянулись и — словно школьницы на мастер-классе — стали наблюдать за каждым движением жеребёнка, будто боялись упустить нечто важное.       — Хорошо, пап, — сказал Кьюр, переходя на сосредоточенно-научный тон. — Давай попробуем так: снова мысленно представь себе своё правое плечо, здоровое, без боли — прям детально, вот до самых мелочей. А потом так же мысленно перенеси это ощущение, этот «образ» на левое плечо, будто смотришь в зеркало. А я в это время попробую «увидеть» оба — поэтому и сел вот так, прямо напротив, а не сбоку, чтобы не привязываться к одной стороне. Пока ничего менять не буду, просто… ну, условно говоря, проведу сканирование. Сам не знаю, получится ли хоть что-то почувствовать или повлиять, но попробовать стоит — вдруг и правда сработает.       Не вполне уверенный в том, как именно следует поступать, жеребёнок замер на миг, перебирая в уме возможные варианты. Ему вспомнилось — на удивление ясно, — как когда-то Эдварду потребовалась эндоскопия, чтобы разобраться с повреждённым плечом: тогда врачи долго искали источник боли, пока, наконец, не обнаружили, что виноват вовсе не сустав, а хрящ, и без магнитно-резонансной томографии было не обойтись.       «Что ж, — мысленно заключил Кьюр, — думаю, МРТ подойдёт, пусть сейчас эту аббревиатуру правильнее будет расшифровать как „Магия-Реально-Творит“. Впрочем, магниты — тоже почти как магия, только на другом языке».       Далее он попытался представить отца как CAD-модель — или, быть может, как персонажа из какого-нибудь редактора в видеоиграх: так было и проще, и спокойнее. Едва Кьюр отпустил поток своей магии, мягко направляя её в отца, в сознании его стал постепенно вырисовываться нужный образ. С каждым мгновением, по мере того как его аура сливалась с аурой Дида, детали тела становились всё чётче, словно внутренний взор настраивался, как объектив фотоаппарата, наконец поймавший резкость.       — Фу-у, вот дерьмо, — невольно выдохнул жеребёнок, когда изображение стало почти осязаемым.       Две пары ушей — синхронно и строго — повернулись в его сторону, а обе кобылы наградили его тем самым особым взглядом, который матери и жёны, кажется, оттачивают с рождения. Кьюр, не обращая внимания на их реакцию, вновь сосредоточился на отце, особенно на том самом, повреждённом плече.       Поначалу он не был уверен, что именно ищет, но, последовав своему собственному совету, мысленно выделил оба плеча, зеркально отразил здоровое правое на левое — и вдруг обнаружил, что ему это действительно удаётся. В отсутствие медицинских справочников под копытом ему оставалось только догадываться: вероятно, вот эта небольшая плотная область с левой стороны и есть причина всех недугов — или, по крайней мере, последствие давней травмы. Как бы то ни было, теперь он видел её достаточно отчётливо, чтобы поверить: здесь начинается что-то важное.       Кьюр, не сводя взгляда с плеча отца, ещё несколько минут наблюдал за тонкой, почти невидимой работой магии. Аура отца неспешно омывала ту самую область, что привлекла его внимание, будто тёплая вода ласкала застарелую рану. Внешне не происходило ничего — по крайней мере, ничего бросающегося в глаза: может быть, воспаление чуть стихло, но не более. Магия, похоже, не желала вредить — скорее мягко обволакивала, облегчала симптом, но не добиралась до сути, не решалась проникнуть глубже, если не подсказать ей направление.       Когда Кьюр, наконец, разорвал эту тонкую связь и втянул ауру обратно, то тяжко осел на круп прямо перед отцом и выдохнул, будто разгрузил с десяток маминых телег за раз. Прошло несколько долгих, тягучих минут — казалось, воздух в саду стал плотнее, а день, стремительно клонящийся к закату, чуть задержался ради их семейного спектакля, — прежде чем Дид вышел из лёгкого транса и поднял взгляд на сына. На лице Кьюра отражалась смесь задумчивости и лёгкого, почти детского разочарования.       — Ух-х… Всё же не настолько плохо, правда, сын? — спросил Дид с попыткой вернуть в голос привычную беззаботность.       Вайнс, стоявшая чуть позади, прищурилась.       — Да-да, и что это за грязные слова у нас тут пошли, молодой жеребец? — спросила она, сверля Кьюра взглядом, полным привычной материнской строгости, той самой, что может одним словом осадить любой, даже самый бурный порыв.       — Ой… Простите, — пробормотал Кьюр. — На самом деле, ничего страшного, пап. Просто… я, кажется, смог увидеть саму проблему. У тебя там есть небольшое защемление — вот тут, — он аккуратно ткнул копытом в нужное место. — Видел, как твоя аура окутывает эту область, снимает воспаление… Но, думаю, это всего лишь симптом. Сама причина чуть глубже, я бы сказал. Увы, я всё-таки не ортопед, и, наверное, мне стоит ещё подучиться, прежде чем выносить диагнозы. Всё, что могу сказать наверняка: что-то я там определённо заметил. Кажется, без небольшой операции тут не обойтись, если только не найдётся единорог с особо золотым рогом.       Тайтл тут же скрестила передние ноги на груди и подалась вперёд.       — Ты не увиливай давай! — с притворной строгостью бросила она, не дав ему закончить. — Что за ругательства, Кьюр?       Жеребёнок смутился, насупился и раздражённо дёрнул хвостом.       — Эм… ну… — начал он, но слова давались с трудом. — Скажем так, когда я работал с визуализацией, информации оказалось… много. Даже слишком, — добавил Кьюр уже почти шёпотом. Но, заметив, что на нём не прекращают висеть два пылающих взгляда, демонстративно вздохнул и, скривившись, буркнул напоследок — скорее самому себе, чем собеседникам: — Я видел всё. Вот буквально всё. Слишком… подробно.       Обеих кобыл, наконец, осенило, и в тот же миг взрыв смеха разнёсся по всему двору — звонко, заразительно.       — БХА-ХА-ХА-ХА! Ну что, сын, насмотрелся на папку? — с трудом переводя дыхание, Дид с лёгким рыком обнял Кьюра за холку, прижал к груди, не давая ему улизнуть ни физически, ни морально. — Да брось ты, мой маленький герой, тут и стесняться нечего. Запомни, однажды ты вырастешь таким же здоровяком, как твой папка, — заметил он, бодро ткнув сына копытом в бок. — А уж кобылки, поверь слову старого жеребца, будут просить тебя посмотреть на них, и не только плечо, — с мудрым кивком добавил жеребец, абсолютно уверенный в этом как в неизбежном факте.       — Да-да, смейтесь, — вздохнул Кьюр — сперва обречённо, потом всё же позволил себе полуулыбку, хотя досада его не покидала. — Я вообще-то взрослый — и вполне осознаю, что, если вдруг подамся в медицину, то мне, хочешь не хочешь, придётся лицезреть… — он махнул копытом в сторону крупа отца, — это вот всё. Но когда тебе подобным пихают в лицо без предупреждения… ну серьёзно, народ, я же не готовился! — с неожиданной страстью воскликнул он, театрально всплеснув копытами.       — Ох, бывало и похлеще, чего уж там…— пробормотала Вайнс, еле заметно отводя взгляд, будто вспоминая былые бои.       — Никто, знаешь ли, не любит внезапных атак, — скрестив копыта и преувеличенно вздохнув, добавила Тайтл с невозмутимым видом и едва заметно кивнула, как будто в подтверждение чего-то сугубо женского. — Но что поделать, есть вещи, с которыми миришься, когда делишь постель с жеребцом.       — Мам! Ну фу, мерзость какая! — возмущённо выкрикнул Кьюр и, попятившись, будто наткнулся на стену, поспешил в сторону дома. — Ну вас, извращуги, мне срочно нужен ещё один душ!       — Не так быстро, юноша! — не отставала Тайтл, уже рванув за ним. — Обнимашки мне никто не отменял! Сегодня ты ещё должен мне хотя бы один душевный хват. И не думай улизнуть так просто!       Семья, посмеиваясь, вернулась в дом. Каждый занялся своими вечерними делами, приводя себя в порядок и привычно настраиваясь на грядущий покой. Как и ожидалось, Тайтл, ни на минуту не забыв своего, спустя некоторое время заглянула к Кьюру. Без лишних слов устроилась рядом, прижала его к себе — крепко, но бережно, — и, перевернувшись на спину, устроила сына на своей пушистой розовой груди. Жеребёнок положил голову ей на плечо, прислушиваясь к мерному биению её сердца и к едва уловимой колыбельной, которую Тайтл принялась мурлыкать вполголоса.       Второй вечер подряд Кьюр засыпал, окутанный теплом и надёжностью — в этих объятиях, под колыбельную одной из своих мам, где и страхи, и усталость, и даже тени чужих воспоминаний растворялись, будто их никогда и не было.