Притча о Чёрном Абдулле

Иногда у костра, в самую тихую ночь, когда ветер только шевелит сухую траву, и пламя дышит ровно, будто слушает, кто-то вдруг вспоминает не имя — тень. Не историю — страх. И тогда рассказывают притчу. О человеке, которого давно уже нет, но имя которого всё ещё произносят — в шёпоте, в упрёках, в сомнениях. А иногда — даже в молитвах. Не потому, что его любили. А потому, что забыть не смогли. Говорят, Чёрный Абдулла был страшен. Не по виду — по поступкам. На нём не было звериных шрамов, он не носил чёрных знамен. Его лицо было как у всех — только глаза смотрели слишком прямо и слишком холодно. В этих глазах будто не отражался человек напротив — только последствия. Он не кричал, не размахивал оружием напрасно. Просто приходил — и всё менялось. Люди прятались, уходили с дороги. Даже псы молчали, когда он шёл по деревне. Он держал округу в страхе. Жил вне законов, вне племён, а под конец — будто вне своей души. Словно вышел из самого себя и остался только тенью силы. Те, кто знали его в юности, говорили, что он когда-то смеялся, играл в игры, был дерзким и горячим, как песчаный ветер. Но потом что-то произошло. Что — никто не знал. Или знали — но не говорили. Он никому не кланялся, не слушал совета. Не признавал старших, не терпел равных. А те, кто пытался его судить — либо молчали потом, либо лежали в песке. Без метки, без слов. Только следы верблюдов уходили оттуда — в сторону, где не было законов. Когда пришла Республика, о нём вспомнили — не сразу. Он не был вождём, не писал манифестов, не поднимал восстаний. Он не оставил ни лозунгов, ни песен. Только след. Но страх, который он оставил, жил дольше пуль. Новая власть пришла в кителях и с бумагами, а он ушёл — без слов, без боя. Просто исчез. Но его образ продолжал жить. Его не называли официально, не печатали портретов. Но он был в воздухе, в тоне, в взгляде, которым отмахивались от правды. И даже когда его не стало — люди всё ещё шептали: "А если он вернётся?" Прошли годы. Пустыня забрала его имя, но не тень. Солнце выжгло всё, что было написано о нём. Дома, где он бывал, давно стали пылью. Даже те, кто его боялся, стали стариками. Но страх — он не умирает. Он просто переходит в легенду. И однажды, у костра в степи, когда ночь была суха и черна, а звёзды будто жгли глаза, старик сказал: — Чёрного Абдуллу давно уже нет. Но мы его сами не отпускаем. Мы его носим в себе — не как человека, а как оправдание. Каждый раз, когда оправдываем жестокость — мы ставим на неё его подпись. Каждый раз, когда боимся справедливости — мы шепчем: "А вдруг он прав..." Старик говорил медленно, будто отпевая не человека, а страх. — Мы прячем в нём своё сомнение, своё малодушие. Боимся перемен — и зовём его. Боимся правды — и вспоминаем его. В этом он живее всех живых. Тогда мальчик у костра спросил: — Так он был злым? Старик долго молчал. Глядел на пламя, как на старую рану. Его лицо было сухим, как кора, а в глазах — горечь, словно он сам однажды видел Абдуллу, но не в легенде. — Он был человеком, — наконец ответил он. — Он выбрал силу вместо правды, и выжил дольше других. Он думал, что страх надёжнее справедливости. Что порядок — важнее сострадания. И в этом он был не первым, и, к сожалению, не последним. Он был не зверем, не демоном — он был одним из нас. Но он не стал легендой. Он стал предупреждением. А потом добавил, уже тише, почти себе: — Не бойся, что Чёрный Абдулла вернётся. Бойся, что мы снова станем такими, что он — снова будет нужен. Вот что страшнее. Огонь треснул, будто согласившись. — Он уходит только тогда, когда мы перестаём звать его обратно, — продолжал старик. — Когда выбираем не силу — а разум. Не страх — а честь. Не послушание — а совесть. Так в Республике говорили: "Чёрного Абдуллы давно уже нет. Но каждый раз, когда власть забывает честь, он встаёт из песка — не телом, а духом. И только память может похоронить его окончательно. Память — и смелость быть другими. И пока мы не научимся жить так, чтобы тень не казалась щитом, он будет ждать. Не за горизонтом — в нас самих." А иногда, в пустынных школах, учителя говорили и так: "Хуже, чем возвращение Чёрного Абдуллы — только его необходимость." А если захочешь, я расскажу ещё одну притчу. О том, как в старой тюрьме, где стены помнили сто имён, нашли записку. На ней не было имени. Только строчка: "Я думал, что сила делает правым. Но правым делает только правда." И кто-то сказал: "Это, наверное, писал он. Но в ней — не угроза. В ней — извинение."