.

«Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь!» «Признание» А.С. Пушкин Попадать в неприятности на постоянной основе у Александры Пушкиной получалось просто блестяще. С каждым новым сочинённым ею произведением создавалось впечатление, будто она заключила с верховой властью негласное пари: написать настолько противозаконное сочинение, чтобы не только глава Третьего отделения СЕИВК, но и сам император потерял дар речи при виде этого литературного непотребства. Ведь, оказывается, «Вольность», «Борис Годунов» и «К Чаадаеву» были лишь лёгким заигрыванием с её стороны, обычным детским лепетом, лишь самую малость изобличающим государственные устои. Иногда у Бенкендорфа возникало ощущение, что неугомонная Александра Сергеевна послана ему в наказание за какой-то страшный грех, который он совершил, да позабыл о нём. И теперь он расплачивается тем, что терпит эту «заразу», которая с необыкновенным усердием изводит его своим ребячеством. В кабинете шефа жандармов Александра последнее время пребывала, пожалуй, чаще, чем в собственной квартире. А учитывая её предкризисное финансовое положение, Бенкендорф даже удивлялся, отчего поэтесса ещё не заявила ему повелительным тоном о своём переезде в штаб, с намерением сэкономить свои средства и поспособствовать облегчению его работы, милостиво избавив от практически каждодневного визита к ней домой. Нравоучениям Александра Сергеевна не поддавалась. Сидя напротив него, она неизменно саркастично отзывалась о чугунном уставе, который, к счастью для неё, был смягчён, шутила насчёт нерушимой благосклонности Николая Павловича к ней и пререкалась с Александром Христофоровичем, отстаивая созданные ею книги. Судя по всему, окончательно добить его Александра решила своей новой поэмой – «Полтавой», любезно предоставлённой ему для просмотра перед публикацией. Бенкендорф, признаться, уже успел проклясть тот день, когда посоветовал ей написать что-нибудь про Петра Великого, понадеявшись, что очернить этого российского монарха у неё никогда не получится. Что ж, у Александры действительно сие не вышло. Но только потому, что в «Полтаве», именуемой в честь великой победы русского царя над шведским королём, фактически отсутствует сам Пётр! Хуже того – вместо него на первый план выведен предатель Мазепа! И это уже ни в какие рамки! Подобной наглости от Пушкиной Александр и правда не ожидал. Раньше она хоть как-нибудь прикрывала свои издевательства, а нынче – совсем, видно, негодяйка страх потеряла – уже в открытую насмехалась над ним и его «жалкими» попытками пресечь её выходки. И вновь сидит Александра Сергеевна перед ним, смотрит на него озорным взглядом и совершенно не стремится скрыть своё торжество. Пришла – негодница – на очередную воспитательную беседу, как на праздник. Нравится ей до белого каления его доводить. Нет, он умерит её пыл, прекратит эту вседозволенность. — Меня, право, искренне интересует, как вы мне объясните надобность психологического портрета этого гетмана в вашей поэме, — учтиво произнёс Бенкендорф, глядя на довольную произведённым на него эффектом Пушкину. — Поведайте непосвящённому, Александра Сергеевна, почему вы обеляете его образ? — По моему скромному мнению, дорогой мой Александр Христофорович, — прекрасно зная, что его раздражает подобное обращение, ответила она, ничуть не тушуясь, — даже последний изменник может испытывать настоящие чувства. Любовь – единственное, что в нём осталось человечного. Я ни в коем случае не выставляю Мазепу героем, я только лишь указываю на его человеческую природу. Вы же согласитесь со мной в том, что человек, насколько бы отвратительным он ни был, не может быть злом во плоти? — Позвольте заметить, что в конце ваш злодей так и не получает достойного наказания. — А муки совести? Потеря любимой? Это недостаточная расплата за содеянное? — бесстрастно возразила Александра Сергеевна. — К тому же, вы лучше меня знаете историю и, полагаю, прекрасно осведомлены о дальнейшей судьбе описанного мною героя. — Как кстати вы напомнили мне про романтическую составляющую вашей поэмы. — Поэтесса негодующе закатила глаза, наблюдая за повеселевшим Александром Христофоровичем. Его дотошность её раздражала. — Каким образом, проясните, между молодой девушкой и стариком возникла настоящая любовь? — Все претензии вы можете высказать к легендам и преданиям, из которых я брала материал. Кроме того, я нигде не говорила, что такое подобие любви мне импонирует. Я бы, если позволите, это трактовала как слепую страсть, по итогу принёсшую лишь горе. А это значит, что ваши сетования безосновательны. — Прекратите хитрить, Александра Сергеевна, — сдержанно попросил Бенкендорф, — поймите, что от цензуры и правок ваша красноречивость вас не избавит. — Тогда у меня к вам встречная просьба, милый мой Александр Христофорович. Перестаньте занудствовать, бога ради, — с притворной любезностью взмолилась Александра Сергеевна. — Неужели к свободной жизни ваша вражда непримирима? И сужденья вы черпаете из времен очаковских и покоренья Крыма? — Вы начинаете паясничать, сударыня, — начал терять терпение Алексадр Христофорович. — Печататься вам, что ли, надоело? — Помилуйте, голубчик, я не желаю вредить самой себе, — приложив руку к груди, приторным голосом проговорила Алексадра Сергеевна. — Да что вы, в самом деле, зацепились за эту любовную линию? В «Евгении Онегине» вам разве стандартных сердечных терзаний не хватило? — По правде говоря, вашего чудесного «Онегина» мне не довелось досконально изучить... — несколько сконфуженно признал Алексадр Христофорович. Растерянно моргнув, Александра Сергеевна с неподдельным недоумением уставилась на него и несколько секунд не могла собраться с мыслям. — И впрямь не читали? Вы? Поразительно... — неверяще сказала она. — Как же так, Александр Христофорович? А я то думала, вы мой самый преданный поклонник... — Опять дурачитесь, милочка, — упрекнул её Бенкендорф. — Не беспокойтесь, об основных аспектах «Онегина» я имею представление. — Какое счастье, — обрадовалась Александра Сергеевна. — Прошу вас, изложите свою точку зрения по поводу любви Евгения и Татьяны. Вас и в ней что-то не устраивает? — Отнюдь, меня очень даже прельщает эта трагедия: она полюбила слишком рано, он – слишком поздно, — вдруг похвалил её Александр Христофорович. — Вы, Александра Сергеевна, всегда представлялись мне особой романтичной, поэтому сюжет, основанный на невзаимных чувствах, приятно поразил. — Между прочим, вы правы – я очень нежная и тонкая натура, — подтвердила поэтесса, лукаво щурясь. Признание собственного таланта – тем более, самим шефом жандармов – весьма обрадовало её. — Я категорически отказываюсь вам верить, Александра Сергеевна, — позволив себе лёгкую улыбку, не согласился с ней Бенкендорф. — С описанным характером вы бы были прилежной барышней и сидели бы дома, занимаясь рукоделием, а не спорили бы со мной касательно своих вольнодумных произведений. — Но, признайте, будь я такой паинькой, у вас бы не было этой увлекательной работы, — иронично заметила Алексадра Сергеевна. — Да и мои вольнодумные, как вы изволили выразиться, произведения вам определённо по сердцу, не так ли? — Неужто вам так важно знать мои соображения по поводу вашего творчества? — недоверчиво осведомился Александр Христофорович. — Ну, мы же с вами не чужие люди... — Вероятно, Пушкина не может существовать без своих «остроумных» колкостей. — Вы, так сказать, мой главный литературный критик, и я это говорю, поверьте, без всякого упрёка. Работа у вас такая, Александр Христофорович, приходится и мне с ней мириться. Любознательность ваша, конечно, порой нервирует, но без неё таких оживлённых обсуждений мы бы с вами, увы, не проводили. — Иными словами вам приятна моя компания? — скептически уточнил Бенкендорф. — Если бы это было не так, я бы жизни добровольно не являлась к вам по любому донесению. — Бросьте всё это, Александра Сергеевна, — несколько резко велел Алексадр Христофорович. — Вы хотите подружиться со мной, заручиться моей протекцией и использовать её для своего писательского дела. Но я же вам ненавистен, так ведь? — Вы были мне ненавистны, уважаемый Александр Христофорович, — вежливо поправила его поэтесса. — Говоря откровенно, я считала вас знатным подлецом и деспотом, но, присмотревшись повнимательнее, моё суждение о вас изменилось. Не ищите в моих словах унизительного подтекста, я не настолько бессовестна, чтобы пользоваться вами. — Вы вводите меня в ступор своими словами, Александра Сергеевна, — неохотно признался Бенкендорф. — Сначала потешаетесь надо мной, язвите, а сейчас неожиданно заявляте, что никакой неприязни ко мне не испытываете. Признайтесь, вы снова что-то замыслили? — Ничего подобного! — горячо запротестовала Александра Сергеевна. — Какого вы, однако, плохого обо мне мнения. — Вас это удручает? — Меня это даже возмущает, Александр Христофорович, — рассердилась поэтесса. — Отчего же? — непринуждённо спросил её Бенкендорф. Александра Сергеевна смерила его хмурым взглядом, тяжело вздохнула и о чём-то задумалась. Её нерешительность озадачила Александра Христофоровича, не понимающего, почему на самый обычный вопрос она так странно отреагировала, пришла из-за него в замешательство. Посмотрев на потерянную девушку, он хотел было смиловаться над ней и сменить тему, но Александра Сергеевна в который раз поразила его, внезапно судорожно выпалив: — Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. В придачу к этой ёмкой декламации она испытывающе взорилась на него, окончательно обескураживая Бенкендорфа. — Александра Сергеевна... — Он попытался взять себя в руки. — Почему вы... ни с того ни с сего стали стихи мне читать? — Как же с вами сложно то оказывается... — пробормотала Александра Сергеевна, не обращая на него внимания. — Милая барышня, потрудитесь разъяснить свой стихотворный порыв, — потребовал Алексадр Христофорович, которого уже начал выводить из себя этот фарс. — Откуда это четверостишье? — словно не замечая его недовольства, поинтересовалась поэтесса. — Из вашего «Евгения Онегина». — А каков контекст данной цитаты? — Татьяна начинает этими словами своё любовное письмо к Евгению. — Ну? — Что значит ваше «ну», Александра Сергеевна? Чего вы хотите добиться от меня? — Намеков вы не воспринимаете, — непоколебимо констатировала поэтесса. — Это прискорбно... — Не доводите до крайности, Александра Сергеевна, — рассерженым тоном пригрозил Бенкендорф.— немедленно прекратите это безобразие, иначе... — Нет, вы же действительно ничего не понимаете! — раздосадованно воскликнула Александра Сергеевна, перебивая его. — Хорошо, Александр Христофорович, буду изъясняться прямолинейнее, угомонитесь только. Послушайте лучше ещё одно моё выступление, после которого, я надеюсь, вам всё будет ясно. — Чёрт возьми, Александра Сергеевна, что вы творите? — Попрошу помолчать! — прикрикнула на него поэтесса, вскочив со стула. — Это стихотворение никто, кроме вас, больше не услышит. Поэтому, будьте так добры, не обрывать меня на полуслове. Приняв устойчивое положение, Александра Сергеевна, прилагая всё своё мужество, отважно посмотрела на шефа жандармов, до сих пор пребывающего в смятении от происходящего, и начала читать: — Вы – неприступный бастион, Цензуры верный покровитель, Мне ненавидеть испокон Пристало вас, людей мучитель. Но сердце падко на наружность, Признаюсь, вы красивы, граф Вам в пару женщина послушней, Чем бунтовщица без управ. Надменно вы задеть посмели Меня за гордость, за мятеж, Не удалось добиться цели, А в нас самих возникла брешь. В какой момент все наши споры Приобрели лиричный дух? И к вам презренья и укоров В душе моей огонь потух? Вдруг вспыхнуло другое пламя, Пленённой вами стала я. Сдаюсь и опускаю знамя, В ваших руках судьба моя. Меж тем, идти к вам на уступки Во всём упрямо откажусь, И пусть мои надежды хрупки, С законом я опять сражусь. Авантюризм во мне кипит, В свои слова я твёрдо верю, Мой глас ваш принцип победит, Низложит в вашем сердце зверя. Скрывать от вас уж смысла нету, Засим вам дерзость объявлю, Прошу лишь – внемлите завету, Примите факт: я вас люблю! Закончив своё беспритязательное выступление, Александра Сергеевна, вся покрасневшая от волнения и смущения, молча села обратно на стул, уронив голову на колени. Александр Христофорович не был способен вымолвить ни слова. С нескрываемым удивлением смотрел он, скованный неверием в подлинность произошедшего, на согнувшуюся девушку и не мог прийти в себя от услышанного. Она – бунтовщица, дуэлянтка, клеветница – призналась ему в чувствах! Как же так вышло? Почему она влюбилась в него? Почему с присущим ей пылом созналась в этом? И на что она вообще рассчитывала? Привязанность к взбалмошной писательнице, скрытая глубоко в его сердце, тяготила Бенкендорфа давно, но он и не предполагал, что Александра Сергеевна тоже постепенно полюбила его. Ему всегда казалось, что она терпеть его не может, оттого и старается каждый раз задеть, уколоть, высмеять. Упорство, с которым она противостояла ему, восхищало Александра Христофоровича, теперь же оно сбивало его с толку. Раз влюбилась, отчего не перестала потешаться? Боялась раскрыть свою симпатию? Или осознавала, что такая любовь не приведёт ни к чему хорошему? Но она решилась, в отличие от него. Она рискнула всем, заявив о своей любви. Она надеялась и верила – их счастье возможно. Стоило ли сейчас разрушать её ожидания из-за каких-то сомнений? — Александра Сергеевна, — осторожно обратился к ней Александр Христофорович, аккуратно обходя свой рабочий стол, но она даже не взглянула на него. — Ну, полноте, Александра Сергеевна, посмотрите на меня. Не беспокойтесь, я вовсе на вас не злюсь. — Александр Христофорович, простите, ради бога, я... — срывающимся голосом начала девушка, но тут же замолкла, силясь сдержать подступающие слёзы. — Я не отдавала себе отчёта в том, что наговорила. — Не оправдывайтесь передо мной, Александра Сергеевна. Вам не нужно отказываться от своего признания. — Бенкендорф аккуратно коснулся рукой её плеча. — Если вы страшитесь осуждения с моей стороны, то... — Избавьте меня от чтения моралей, — прервала его Алексадра Сергеевна, встав. — Не утруждайтесь, просто отпустите меня и... — Отпустить? Вы чего это заладили, Александра Сергеевна? От своего благоверного сбежать вздумали? — усмехнулся Александр Христофорович, глядя на растерявшуюся девушку. — Простите великодушно, но я вам этого сделать не позволю. Как, скажите мне на милость, я могу дать вам уйти, если я люблю вас? — Вы... что, простите? — опешила Александра Сергеевна, замерев от изумления. — Я люблю вас, — повторил Бенкендорф, глядя на ошеломлённую девушку. — У вас разве есть повод в этом усомниться? — Да как вы в принципе смогли полюбить меня? — вспылила поэтесса. — А вы как, Александра Сергеевна? — задал встречный вопрос Александр Христофорович, улыбаясь. — Бесстыдник вы, Александр Христофорович, — сконфуженно пробормотала Александра Сергеевна. — Чёрт его знает, за что я вас полюбила. Может, оттого, что вы умны, обаятельны и прямодушны? — Тогда с какой стати я не мог полюбить вас? Вы искренняя и неустрашимая молодая девушка, перевернувшая мою жизнь. — Бенкендорф взял её руку в свою и поцеловал тыльную сторону ладони. — И я благодарен вам за это. — Александр Христофорович, хватит меня смущать, — растроганно улыбаясь, потребовала поэтесса. — Привыкайте, Александра Сергеевна, вам ещё долго жить со мной. — Вы не представляете, Александр Христофорович, как я об этом мечтаю, — игриво призналась Алексадра Сергеевна. — Я же смею надеяться, что ваш дом выглядит презентабельнее вашего кабинета? — Принялись за старое, моя ненаглядная? — притворно разозлился Бенкендорф. — А что вы теперь-то мне сделаете, милый мой? — проворкавала Александра Сергеевна. А приструнить своенравную писательницу Александр Христофорович мог только одним действенным способом. Коснувшись ладонями её щёк, он притянул девушку к себе и чувственно поцеловал. Прижавшись к нему, Александра Сергеевна обвила руками его шею и с нежностью ответила на поцелуй. — Подумать не могла, что вы такой грубиян, Александр Христофорович. Зачем же вы меня поцеловали? Чтоб я умолкла и не нервировала вас, что ли? — А вы зачем сочинили про меня уничижительный стих, Александра Сергеевна? Это же надо было выдумать: «людей мучитель»! А вы, как я погляжу, та ещё авантюристка. — А вам, как я погляжу, такие девушки и нравятся, — поддела его Александра Сергеевна и крепко обняла. — Для вас я готова быть авантюристкой сколько угодно. Хотите, напишу про ваш скверный характер ещё несколько стихотворений? — К моему глубочайшему сожалению, цензура такого не пропустит. — А меня это не волнует. Главное – вы их прочтите, проанализируйте и поймите, какая всё-таки замечательная девушка до вас снизошла.