Ночь Под Сталинградом 1 часть. Письмо из утерянного рая

Краткое описание: История двух друзей детства — Тодвина и Зигфрида, которых война вырвала из привычной жизни и бросила в самое сердце разрушенного мира. Это рассказ о дружбе, вере и потере, о том, как человек ищет смысл среди хаоса, где уже почти не осталось света. ————————————————————————— Берлинское утро 15 октября 1941 года выдалось холодным и промозглым. Туман стелился по улицам, окутывая серой пеленой витрины закрытых еврейских магазинов и свежие плакаты с ухмыляющимся Геббельсом. Зигфрид Мюллер стоял у окна своей комнаты в старом доме на Мюллерштрассе, разглядывая капли дождя, которые медленно стекали по стеклу, словно пытаясь смыть чернильные строки только что полученной повестки. "Тодвин Краузе и Зигфрид Мюллер подлежат немедленной мобилизации..." — гласил документ, который дрожал в его руках. Чернила на оттиске печати рейхскомиссариата расплылись от случайно упавшей слезы. Дверь скрипнула. В комнату вошел Тодвин, его лучший друг с детства, сосед по лестничной клетке и теперь — будущий однополчанин. Его обычно румяные щеки были мертвенно-бледны, а пальцы нервно перебирали край той же злосчастной бумаги. — Отец сказал, что можно попробовать отсрочку, — прошептал Тодвин. — У меня же астма... Зигфрид молча подошел к комоду, где лежала его коллекция моделей самолетов — "Мессершмитты", "Юнкерсы", аккуратно раскрашенные в цвета люфтваффе. Еще полгода назад он мечтал стать летчиком. Теперь он сгребал их в коробку со странным чувством брезгливости. — Не поможет, — наконец сказал он, хлопая крышкой. — Видел новых соседей? Семью Штернов? Вчера их забрали. Всю семью. За то, что попытались спрятать сына от призыва. Тодвин опустился на кровать, сжимая в руках маленький серебряный крестик — подарок матери на конфирмацию. — А если... — он начал и сразу замолчал. Зигфрид понимал этот недоговоренный вопрос. Они огляделись, потом одновременно подошли к окну. Напротив, в доме номер 24, на втором этаже горел свет - там жил Вальтер Фогель, местный руководитель СА. Даже стены, казалось, имели уши в этом новом Берлине. Вокзал Фридрихштрассе в полдень представлял собой странное зрелище. С одной стороны — ликующие толпы, оркестр, играющий "Westerwald", девушки из Союза немецких девушек, бросающие цветы. С другой — бледные лица призывников, натянутые улыбки родителей, красные от слез глаза матерей. Мать Тодвина, фрау Краузе, маленькая круглолицая женщина, не переставала поправлять воротничок сына, будто этот жест мог отсрочить неизбежное. — Ты обязательно должен писать, — шептала она, суя ему в руки сверток с домашними пирожками. — И шерстяные носки надевай, и... Она замолчала, увидев приближающегося офицера. Капитан Браун, их будущий командир, был воплощением арийской мечты — высокий, голубоглазый, с безупречной выправкой. Но что-то в его холодном взгляде заставило Зигфрида непроизвольно сглотнуть. — Ну что, орлы? — Браун похлопал Тодвина по плечу. — Готовы ковать победу? Тодвин кивнул, не в силах вымолвить и слова. Капитан улыбнулся — странной, беззубой улыбкой — и двинулся дальше по платформе. — Он... — начала фрау Краузе. — Бывший уголовник, — резко прошептал отец Зигфрида, неожиданно появившись за их спинами. — В концлагере "перевоспитался". Теперь рвется доказать преданность режиму. — Он сунул в руку сыну маленький "Вальтер" Р38. - Бери. На фронте пригодится. Последний гудок. Последние объятия. Поезд тронулся, увозя их из детства навстречу войне. Зигфрид высунулся из окна, пока силуэт отца не растворился в тумане, оставив после себя пустоту. Первые два дня пути напоминали экскурсию — зеленые поля Германии, аккуратные деревушки, станции, где их встречали оркестры. Они пели, смеялись, обменивались похабными анекдотами. Даже Тодвин, обычно застенчивый, расправил плечи в новом мундире. Все изменилось на третий день, когда они пересекли польскую границу. — Внимание, — раздался голос фельдфебеля. — Следующая остановка — Кутно. Выход из вагонов запрещен! Окна зашторить! Зигфрид все же раздвинул штору на сантиметр. То, что он увидел, навсегда врезалось в память. Платформа была оцеплена эсэсовцами с овчарками. Группа людей в лохмотьях с желтыми звездами на груди стояла в ряду. — Какого хрена... — недоуменно прошептал Зигфрид. Среди них был высокий, крепкий еврей с золотыми зубами. Эсэсовец с натянутой улыбкой вытянул ладонь и потребовал отдать ему эти зубы. В ответ еврей отказал. Тогда эсэсовец схватил лопату и начал бить несчастного по голове, пока тот не упал на землю. Затем он перевернув его на спину, поставил лопату на шею и, наступив увесистым ботинком, сломал бедному шею. Тем же инструментом выбил все зубы. Другой человек рядом скривился и спросил, как тот может так делать. Эсэсовец прошипел: "Сейчас покажу", — и сделал с ним то же самое. — Что там? — заинтересовавшись, спросил Тодвин. — Не смотри, Тодвин, — тихо ответил Зигфрид. Но Тодвин посмотрел. Вдруг маленький мальчик, лет семи, вырвался из толпы и бросился к вагону. Его тонкие ручонки вцепились в металлический выступ. — Помогите! — кричал он по-польски. — Они убили маму! Они... Выстрел. Крошечное тело рухнуло на рельсы. Эсэсовец, убивший ребенка, спокойно перезаряжал пистолет. В вагоне воцарилась мертвая тишина. Только фельдфебель пробормотал: — Польская мразь. Так им и надо. — с ухмылкой сказал фельдфебель. Остальным же на станции солдатам было плевать на этого ребенка. Тодвин вдруг вскочил — его вырвало прямо на начищенные сапоги капитана Брауна. Ночь. Поезд мчался через темную Польшу. Большинство новобранцев спали, но Зигфрид и Тодвин сидели у окна, украдкой куря... — Ты понял что произошло сегодня? — тихо спросил Тодвин. Зигфрид молчал, наблюдая, как пепел падает на его новенькие сапоги. — Мы не солдаты, — продолжал Тодвин. — Мы палачи. Нас посылают защищать не Германию, а убивать детей. — Ты хочешь дезертировать? — резко спросил Зигфрид. Тодвин посмотрел на него — в его глазах скапливались слезы. — Я хочу остаться человеком. Зигфрид затянулся, потом неожиданно раздавил сигарету о стену вагона. — Тогда запомни. С сегодняшнего дня мы видим только то, что нам приказывают видеть. Мы верим только в то, во что нам приказывают верить. — он посмотрел прямо в глаза другу. — Иначе мы умрем. Или того хуже — будем жить с этим. Тодвин хотел что-то ответить, но в этот момент поезд резко затормозил. Где-то впереди кричали. Раздались выстрелы. — Партизаны! — кто-то завопил в соседнем вагоне. — Мы все умрем! Но когда они выглянули, то увидели лишь группу крестьян, пытавшихся украсть уголь из тендера. Пулеметная очередь скосила их всех — мужчин, женщин, даже подростка, который держал в руках всего несколько кусков угля. Капитан Браун, проходя по вагону, усмехнулся. — Первый урок, мальчики. На Востоке человеческая жизнь стоит меньше, чем этот уголь. Поезд тронулся, оставляя за собой кровавый след на рельсах, Зигфрид закрыл глаза. Где-то там, в темноте, лежали тела. Где-то там, в Берлине, его отец, наверное, пил шнапс у печки. А он ехал все дальше на восток — в самое пекло войны. Тодвин вдруг заговорил, и его слова прозвучали как приговор. — Мы уже никогда не вернемся домой, правда? Зигфрид не ответил. Он просто смотрел в черное заоконное пространство, где уже маячили огни следующей станции — очередной остановки на пути в ад. Вагон трясся на рельсах, словно сам дрожал от страха перед дорогой, что ждала впереди. Воздух был пропитан сыростью, потом, гарью и тухлостью. В углу кто-то тихо плакал, кто-то бормотал сквозь сон. Тодвин сидел, сгорбившись, вцепившись пальцами в ворот мундира. Он смотрел в пол, его лицо было мертвенно-серым. — Из головы... никак не выходит, как они убили того ребенка, — его голос был тихим, срывающимся. — Как они, словно скот, расстреляли тех нищих крестьян… Он резко закрыл лицо ладонями, плечи мелко затряслись. — Блять… Я не могу так… Зигфрид молча прислонился к стене вагона, его взгляд был опущен в пол. В пальцах догорала сигарета, пепел осыпался на сапоги. — Они даже не кричали, — прошептал Тодвин, не отрываясь от пола. — Они просто стояли. Смотрели. Зигфрид молчал. — Ты видел того мальчишку, который украл уголь? — голос Тодвина сорвался. — Ему даже шанса не дали… форы. Просто… взяли и... выстрелили. Он резко выдохнул и сжал кулаки. — Я… должен был что-то сказать. Зигфрид повернул голову к нему и загасил сигарету об стол вагона. — Если бы сказал, что бы изменилось? Тодвин вздрогнул, словно получил пощечину. — Не знаю… но я бы хотя бы попытался! Зигфрид склонился ближе, скрестив руки на груди. — Послушай. Пока мы здесь, мы не должны задавать вопросов. Не должны спорить. Тодвин поднял на него растерянный взгляд. — Потому что если начнем… нас пустят под трибунал. Или... расстреляют на месте.