Ночь Под Сталинградом Финал. Ночь под Сталинградом

Холод стоял такой, будто сама земля решила избавиться от всего живого. Снег, смешанный с грязью и копотью, хрустел под сапогами, а ветер тянул с востока, неся запах смерти —тяжелый, липкий, похожий на гниющую плоть и железо. Где-то далеко, на окраине разбитого города, ухнул миномет. Эхо, словно шепот, скатилось по развалинам и замерло. Капитан Браун стоял впереди колонны - прямой, как штык, с прижатой к груди картой. Его лицо было изрезано морщинами, но глаза — холодные, голубые — горели тем же фанатичным светом, что и тогда, когда он шел по Парижу, веря, что Рейх вечен. — Вперед! — коротко бросил он, и десять человек двинулись вперед. Среди них — Тодвин Краузе и Зигфрид Мюллер. Двое друзей, измотанных, осунувшихся, но все еще живых. — Ты чувствуешь это? - тихо сказал Тодвин, поправляя винтовку. — Что? — Воздух. Он как будто... звенит. — Это твои нервы, — тихо ответил Зигфрид, поджимая плечи. Браун услышал, но не обернулся. Он шел, будто не слышал ни ветра, ни треска замерзших досок под ногами. Его шаг был вымерен, точен, словно он все еще маршировал под Гиммлером. — Скоро дойдет до моста, — сказал он, не поворачиваясь. — Там, если повезет, найдем остатки связи. Командование должно знать, что мы живы. —Если оно еще существует, — пробормотал кто-то сзади. Браун резко остановился. — Кто это сказал? Тишина. Только ветер гуляет по разрушенным стенам. Зигфрид знал —сказал лейтенант Фогель, но тот молчал, глядя в землю. — Сомневаться в приказах - значит сомневаться в Рейхе, — медленно произнес капитан Браун. — А сомневающиеся уже мертвы. Он сново пошел вперед, будто ничего не было. Но слова остались висеть в воздухе — холодные, тяжелые, как снег, падающий на трупы у дороги. Они шли мимо деревянных каркасов домов. Там, где раньше были улицы, теперь тянулись черные коридоры из кирпича и дыма. На стенах — следы от пуль, пятна крови, застывшие, будто картины. Зигфрид остановился у выбитого окна и посмотрел внутрь — на детскую кроватку, прижатую к стене. В ней лежала кукла без головы. — Смотри, — тихо сказал он Тодвину. — Кто-то ведь здесь жил. — И думал, что война пройдет мимо, —ответил тот, не поднимая взгляда. — Но она не проходит мимо. Никогда. Браун обернулся, — Отставить! Мы не для этого здесь. У нас приказ. — Какой приказ, капитан? — спросил Зигфрид, сдержанно, но с усталостью в голосе. — Найти мертвых и доложить другим мертвецам? Браун резко шагнул к нему. — Приказ — выполнять долг! Мы — солдаты Германии! Мы — не кучка трусов, прячущихся от пуль! Зигфрид не ответил. Он просто посмотрел в глаза капитану. И там, за льдом, на мгновение промелькнула усталость. Настоящая — человеческая. Но Браун тут же отвел взгляд. Когда они вышли к окраине города, начался обстрел. Где-то на другом берегу проснулась русская артиллерия. Первый снаряд ударил в перекресток — глухо, с оттяжкой. Земля вздрогнула. Вторая — ближе. В воздухе запахло порохом и кровью. — Лечь! — крикнул Браун. — Все вниз! Снег и грязь смешались в кашу. Кто-то закричал, когда осколок разорвал ему ногу. Тодвин прижался к стене, дыша часто, будто в первый раз за долгие месяцы почувствовал, что жив. — Они знают, что мы здесь, — выдохнул он. — Да, — ответил Зигфрид, — и они не дадут нам уйти. Браун поднялся на одно колено, обводя взглядом линию домов. — Нужно пройти через мост. Там же мы займем позицию. Сопротивление — не более взвода, — сказал он уверенно, хотя сам не знал, верит ли в это. — А если там целая рота? — спросил Тодвин. Тогда умрем, как солдаты, — холодно произнес капитан. Тодвин лишь промолчал. Они двинулись через разрушенную площадь. Вокруг валялись обугленные машины, тела — немецкие, русские, уже неразличимые. Над ними кружили вороны. Из толпы слышались тихие, будто выдохнутые сквозь усталость слова: «Как мне все это надоело…», «Хочу домой…», «Я так давно не ел…» — и в каждом звуке чувствовалась та боль, что давно перестала быть личной. — Несмотря на ужасы, это правильно! —взорвался Капитан Браун. — Мы —последний оплот порядка среди всего этого хаоса! Без нас этот мир захлебнется в грязи и дикости! — А вы уверены, что он уже не захлебнулся? — спокойной спросил Зигфрид. На мгновение повисла тишина. Только где-то вдали послышались крики раненых и хлопки выстрелов. Браун не ответил. Он просто шел вперед будто хотел утопить сомнения шагами. К вечеру они добрались до обгоревшего моста. Он держался на честном слове — балки трещали, доски были прожжены, но другого пути не было. — Мы идем, — сказал Браун. — Один за другим. Без паники. Первым пошел он сам. За ним — Зигфрид и Тодвин. Под ногами хрустел лед, доски скрипели. Где-то внизу — черная, вязкая вода. В тот же миг ударил пулемет. Пули прошили воздух, как струны. Один солдат рухнул в воду, другой закричал, хватаясь за живот. Браун упал, прижимаясь к доскам, — Ответный Огонь! Зигфрид и Тодвин открыли стрельбу в сторону вспышек. Но русские были слишком близко. Мир превратился в хаос — огонь, снег, кровь. Крики смешались с грохотом, и не было уже ни веры, ни идеологии — только инстинкт. Тодвин успел увидеть, как Брауна сразила пуля в грудь. Капитан еще пытался подняться, прижимая карту к груди, будто в ней все еще был смысл. — За Отечество... — прошептал он, и упал лицом в грязь. Зигфрид схватил Тодвина за плечо — Уходим! Через обломки! Они побежали, пригибаясь, по замерзшему склону. Сзади все горело. Из их отряда никого больше не осталось. И когда они, наконец, нашли укрытие — полуразрушенный дом с выбитой крышей, вокруг уже царила тишина. Только ветер свистел в трещинах стен. Они были ранены, но держались. Тодвин прижал руку к боку — кровь сочилась сквозь шинель. — Все... сейчас все кончится... — устало сказал Тодвин. Его голос дрожал, будто звучал где-то далеко. — Замолчи, блять! Тут... я помогу! — выкрикнул Зигфрид, прижимая грязную мокрую тряпку к ране. Кровь тут же пропитала ткань — горячая, скользкая. — Не надо... — выдохнул Тодвин. — Уходи. Зигфрид мотал головой, губы дрожали. — Заткнись, ладно? Просто дыши, слышишь? — он давил сильнее, но пальцы скользили. Мир будто замедлился. Дождь падал в тишине — капля за каплей. Где-то рядом стреляли, но Тодвину казалось, будто всё это звучит под водой. Молчание. — Я помню, как мама мыла полы... — тихо с улыбкой сказал Тодвин. — Чего?! — прорычал Зигфрид, пытаясь грязным платком остановить глубокое кровотечение. — Ее руки были такими уставшими... но она старалась. А ещё всегда пахло сладким. Рядом, с визгом, взорвался снаряд. Здание дрогнуло, с потолка осыпалась штукатурка. — Блять... — прошептал Зигфрид, выжимая из тряпки кровь смешанную с грязью, прямо на пол. Тодвин медленно оглянулся, но уже не придавал этому значения. Как бы Зигфрид ни старался, кровь было не остановить. Он выжал тряпку ещё раз, бросил ее, схватился за лицо и просто застонал. Он облокотился спиной к стене, смотрел в пустоту. — Как же так? Я думал... мы вернемся, и нас будут ждать дома. Я крепко обниму мать и... — ... — Тодвин просто молчал, слушая его. Зигфрид заплакал. Все его мечты, цели и возможности растворяются уже сейчас, на его глазах. Он ведь мечтал стать архитектором — украшать своими причудливыми идеями землю Германии. — Я не хочу умирать... — всхлипнул он. Тодвин посмотрел на него сочувственно, слабо скривив брови. — Я тоже. Я ведь думал, что как и папа, буду работать в типографии... Не все мечты сбываются. Повисла тишина. — Мне так жаль, и стыдно... — сказал Зигфрид. — За что? — тихо спросил Тодвин. — Я так глупо признался в любви той девочке... помнишь, я тебе рассказывал? Она в булочной подрабатывала. — С русыми волосами? — Ага... Тишина. Тодвин начал по-дружески смеяться — без злости, без надменности. Потом закашлялся. — Дурак ты, Зиг. Все думаешь о ней? — Да... так глупо! — с улыбкой сказал Зигфрид. — Она даже не общалась со мной. Я так нелепо пытался пригласить её куда-нибудь... — он схватился за лицо. — Чёрт! Тодвин смеялся, но все тише. Голос его становился расплывчатым. — Булочная...пахнет хлебом... мама?.. Зигфрид вскинулся, хотел что-то сказать — но не успел. Тело рядом стало вдруг очень тихим. Слишком тихим. Он замер, не веря. — Тод?.. Эй... Тодвин?.. Ответа не было. Только дождь бил по крыше и разбитому окну. Капли падали на пол, рядом с их сапогами, смешиваясь с кровью. Зигфрид долго сидел, глядя на неподвижное лицо. Потом осторожно закрыл ему глаза. Пальцы дрожали. Он не плакал — слезы будто застряли где-то глубоко, не доходя до глаз. Просто сидел и дышал — неровно, тихо, будто боялся потревожить мертвую тишину. Где-то вдалеке послышались радостные крики советских солдат, — Ура-а-а!! Зигфрид тихо прошептал, будто обращаясь в пустоту, — Мы ведь правда... просто дети.