Глава 10: Ты выглядишь Немного Сурово (без обид).

Понедельник, 1 ноября 1993 года, класс Древних Рун] Альбус ждёт окончания урока Древних рун в коридоре, вспоминая письма, которые получил этим утром. Артур и Молли были… удивлены, мягко говоря, услышав о новом друге своего старшего сына. Они выразили некоторое беспокойство, хотя бы потому, что хотели бы познакомиться с ним, чтобы понять, насколько он надёжен, учитывая его Дом. Билл, с другой стороны… — Если честно, профессор Дамблдор, я не совсем понимаю, почему вы беспокоитесь. Эд — действительно замечательный парень и невероятно умный. Я сомневаюсь, что у него есть какие-то скрытые мотивы в том, чтобы с кем-то подружиться, или что он планирует что-то нехорошее с информацией из закрытого раздела. Вы же знаете, я бы не стал писать рекомендательное письмо, если бы подозревал, что он воспользуется им не по назначению. Эд — парень, профессор. Умный и, может быть, немного резкий, но в нём нет ни капли Тьмы. Однако я скажу, что он, кажется, чувствует необходимость компенсировать что-то, хотя я не совсем понимаю, что именно и почему. Эд, кажется, чувствует, что должен доказать, что заслуживает дружбы; вы бы видели его письмо, когда он сообщил мне, что попал на Слизерин! Если вы намерены следовать своим подозрениям, какими бы глупыми они ни были, я желаю вам всего наилучшего. Поверьте, вам это понадобится. Что ж, это вовсе не звучало зловеще. Хотя уверенность Билла в характере Эдварда помогала развеять некоторые его опасения, она также… несколько смущала. Альбус был слишком хорошо знаком с харизматичными учениками и масками, которые им нравилось носить. Сначала Том, потом Сириус. Он бы хотел, чтобы Эдвард не пошёл по их стопам, но ему нужно поговорить с ним, чтобы по-настоящему понять его. (он игнорирует голос в своей голове, который говорит ему, что он думал, что знал Однажды Сириус Блэк и чем это закончилось он игнорирует и другой голос, который говорит, что когда-то он мало чем отличался от них, был уверен, что знает больше других, боролся за общее благо разве он не спит до сих пор?) Дверь в класс открывается, и ученики выходят, бросая на него любопытные взгляды. Сквозь шум болтовни подростков он едва различает голос Гермионы Грейнджер, звучащий почти раздражённо, и… «Грейнджер, тебе обязательно нужно отвечать на каждый вопрос? Некоторые из нас тоже могут знать ответ», — протягивает Драко Малфой, хотя в его голосе нет обычной язвительности. «Ну, извините, если я знаю ответ, я подниму руку!» — Я согласен с Драко, — к ним присоединяется третий голос, и он думает, что это Эдвард. Кто ещё мог бы заставить этих двоих вести себя цивилизованно? — Каждый учитель и их бабушка знают, что ты разбираешься в своём деле, так что пусть другие тоже попробуют время от времени отвечать. «Не похоже, что ты когда-либо пытался ответить, так в чём же твоя проблема?» “Дело в принципе”. — Знаешь, Эд, — задумчиво произносит Драко с улыбкой в голосе, и Альбус поднимает брови. — Я думаю, что половина того, что ты говоришь в любой момент, — это просто повод для спора. — ...заткнись. — Раздаётся смешок. — Только из-за этого я буду особенно противным за ужином. “Пожалуйста, не надо”. “Я что-то упускаю?” Необычная компания выбирает этот момент, чтобы выйти из класса, где они были последними, и все трое останавливаются как вкопанные, увидев его. Альбус улыбается. “ Привет, ” он позволяет своему взгляду скользнуть по каждому из них по очереди. “Должен сказать, всегда приятно видеть дружбу между представителями разных факультетов”. Брови Эдварда взлетают на лоб, в то время как Гермиона и Драко обмениваются быстрыми взглядами, прежде чем снова отвернуться, как будто их поймали на нарушении правил. “ Эдвард, я хотела спросить, не могли бы мы поговорить в моем кабинете. Это не вопрос и не предложение. Они втроём переглядываются, и Эд закатывает глаза, глядя на него со скучающим вызовом. — Конечно. Я желаю вам всего наилучшего. Поверьте, вам это понадобится. Альбус ждёт, пока Эдвард устроится в предложенном кресле, и пристально наблюдает за ним. То, что сказано, почти так же важно, как и то, что не сказано; язык тела может рассказать о том, чего не скажет голос. Эдвард непринуждённо откидывается на спинку кресла, закидывает одну ногу на другую и кладёт руки на колени. Он выглядит расслабленным, его лицо ничего не выражает, и это говорит Альбусу больше, чем, по его мнению, мальчик намеревается рассказать. Он привык противостоять авторитетным фигурам и делать это в одиночку. Похоже, Альбусу нужно будет быть более осторожным, чем обычно. Он улыбается. “ Кислая капля? Эдвард даже не смотрит на миску, на которую указывает. — Нет, спасибо. Альбус подавляет желание вздохнуть; никто никогда не берёт у него сладости. Он наблюдает и ждёт, скажет ли Эдвард что-нибудь или, может быть, дернётся — он не производит впечатления терпеливого человека, и учителя тоже ничего не говорили об этом. Но мальчик остаётся совершенно неподвижным и расслабленным, почти не моргая. Он производит на него смутное впечатление паука-птицееда, который ждёт, чтобы напасть из своего укрытия и поймать добычу. В конце концов Альбус решает начать, хотя бы потому, что у него сложилось чёткое впечатление, что Эдвард может и будет его переигрывать. — Профессор Люпин сообщил мне о вашей просьбе, Эдвард. — Я знаю, — говорит он нейтральным голосом, который ему не идёт. — Он сказал, что сделает это. Что-то неприятное пробегает по его коже, заставляя его чувствовать себя так, будто он где-то оступился и не заметил этого. — Могу я спросить, что вы собираетесь искать? Его веки едва заметно дрогнули. «Я решил, что это очевидно, учитывая мою рекомендацию от Разрушителя проклятий, профессора, — он добавляет титул как бы невзначай, или, может быть, ему хочется, чтобы это выглядело так, будто он его подначивает. Альбус задаётся вопросом, как часто это срабатывало в его пользу, если он делает это так легко. Он выдавливает из себя улыбку. — Уступите мне. Эдвард поёрзал на стуле, твёрдо поставив обе ноги на пол. — Я не люблю играть в игры; спрашивай, что хочешь, или я уйду. Ах, значит, спокойствие и терпение, в конце концов, были притворством. — Я не хочу ссориться или создавать впечатление, что я что-то имею против вас, Эдвард... — И всё же мы здесь, — перебивает его мальчик, и Альбус почти восхищается его наглостью. — Это из-за моего факультета? Из-за того, что я иностранец? Или я вам просто не нравлюсь? — Что-то вспыхивает в его глазах. — Или вы боитесь, что ещё один умный ученик слишком заинтересуется Тёмными искусствами? Должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что Эдвард улыбается, но недоброй улыбкой. — Вот оно что, не так ли? Вы думаете, что я могу стать новым Лордом Волан-де-Мортом. “Разве я не права, что волнуюсь?” Эдвард закатывает глаза и усмехается, скрестив руки на груди. «Для меня было бы новостью, если бы Волан-де-Морт был неравнодушен к гражданским правам», — в золотых глазах до краёв высокомерного презрения, на которое способны только подростки. «Нет, между нами говоря, ты больше похож на него, не так ли? Ты бы сделал что угодно ради всеобщего блага». Альбус выпрямляется на стуле. — Я давно не слышал этих слов. — Полагаю, что нет, — Эдвард кивает сам себе. — Я не планирую захватить мир и поработить людей, если вас это беспокоит, профессор. Полагаю, я понимаю ваше беспокойство, но оно необоснованно. Я просто хочу продолжить своё образование, вот и всё. Вот и все, да? Альбус хотел бы, чтобы ему было легче доверять людям, правда хотел бы. Но однажды он доверился и до сих пор сожалеет об этом. Однажды он был рад наблюдать, и мир до сих пор расплачиваются за это. Он думал, что однажды узнал кого-то, но ошибся. Грин-де-Вальд, Риддл, Блэк — серия тематических исследований его безумств. Ему не очень-то хочется добавлять к этому списку еще одно имя. Альбус смотрит на Эдварда Элрика и видит светлый ум, стремящийся получить желаемое. Он видит золотую харизму и острый язык. Он видит уверенность и способность её подкреплять. Том Риддл носил такую же форму, таких же цветов и с такими же качествами. Но если Том Риддл был бледным, чёрным и холодным, то Эдвард Элрик был загорелым, золотистым и тёплым. Том Риддл был полукровкой, погружённым в идеологию чистокровных; Эдвард Элрик был чистокровным, отвергающим всё, за что обычно выступают чистокровные. Альбус может отклонить его просьбу без объяснения причин, но он не питает иллюзий, что этот мальчик всё равно найдёт способ обойти запрет. Правила и власть его не пугают, они для него ничего не значат. — Вы не можете выносить книги из закрытого отдела, — говорит он обманчиво спокойным голосом. — И вы должны будете сдать мадам Пинс список всех книг, которые вы прочитали, когда уйдёте. Вас это устраивает? Эдвард улыбается, показывая ослепительные зубы. “Очень”. Мальчик уже подходит к двери своего кабинета, когда Альбус решает проверить, сможет ли он застать его врасплох. - И еще кое-что. Эдвард поворачивается ровно настолько, чтобы взглянуть на него через правое плечо, приподняв одну бровь. — Да? — Можно я поделюсь вашим эссе с некоторыми людьми? Это было действительно восхитительное чтение. Вторая бровь присоединяется к первой, и он поворачивается к двери, пренебрежительно махнув рукой. — Не стесняйся, старина. Что ж, размышляет Альбус, задумчиво кладя в рот кисло-сладкую конфету. Посмотри-ка, Билл был прав. Руки Эда дрожат, когда он задергивает шторы вокруг своей кровати и устраивается у изголовья, осторожно взяв в руки неприметную книгу, которую он купил в «Томах и свитках». Ну, это было бы непритязательно, если бы не тот факт, что надпись на корешке и внутри была сделана на древнем аместрианском. Этот язык не должен существовать в этом мире. Чёрт, он едва ли существует в Аместрисе. Эд может читать его только потому, что в кабинете его отца было полно книг, написанных на этом языке. Он научился читать на мёртвом языке раньше, чем на своём родном, и хотя его словарный запас по-прежнему ограничивался в основном алхимией, в современном аместрисском языке осталось достаточно корней, чтобы понять суть. «Правда моей жизни», — гласит название на обложке, ничего особенного, но, тем не менее. Слово, обозначающее истину, было написано с использованием символов, обозначающих Бога, а жизнь была написана как наследие. Ему потребовалась секунда, чтобы понять двойной смысл, и от этого его кровь застыла в жилах. Это была книга, написанная на мёртвом языке, которого не должно было существовать, и в ней использовалось написание слова, которое подразумевает, что автор открыл Врата и встретил Истину. Его руки дрожат, когда он смотрит на красную кожаную обложку. Почему мне кажется, что я снова нарушаю табу? Он стискивает зубы и открывает книгу. Херпо всегда жаждал получить наследство. Он учился и трудился, чтобы стать мастером-алхимиком при королевском дворе, изучал риторику, чтобы не отставать от лучших из лучших. Он многого добился и был готов к жизни, заложив идеальную основу для наследия, которое будет передаваться из поколения в поколение. Ирония судьбы заключалась в том, что его единственное отпрыск родился в результате интрижки с одной из рабынь его коллеги. Его единственный сын, единственный ребёнок, до сих пор рождённый в рабстве и обречённый вести безымянную жизнь. Конечно, он мог бы заявить права на мальчика, но какое наследие можно построить на такой родословной? Внебрачный ребёнок какого-то никчёмного раба, кто знает, не умственно отсталый ли этот отпрыск, не унаследовал ли он какую-нибудь болезнь. Нет, если бы у Герпо должен был появиться настоящий ребёнок, а значит, и достойное наследие, он должен был сделать всё правильно. И чтобы сделать это ему понадобится время. Бессмертие было единственной целью, которую Герпо когда-либо преследовал. Он был ещё молод, ему едва исполнился тридцать один год, но никогда не поздно начать. Не то что их король, который начал тосковать по этому занятию, только когда его здоровье стало ухудшаться. Нет, он сделает это в ближайшее время и не станет ждать, пока кто-то преподнесёт ему это на блюдечке с голубой каёмочкой. При таком темпе пройдёт ещё несколько десятилетий, прежде чем его коллега совершит прорыв, зациклившись на своих исследованиях гомункулов. Это был слишком окольный путь. Нет, у Херпо была идея получше. Массив светится красным, цветом жизни, смерти, души, и чёрные руки хватают рабов, которых он расположил у его края. Они должны были стать платой за его цель, и какой великой смертью было бы служить своему хозяину таким образом, прокладывая путь для его вечного наследия. Там большой пустой глаз, зияющий и белый. Есть Белый Цвет, и Врата, и Правда. «А, — говорит белое искажение посреди белого простора всего и одного, ничего и всего. — Добро пожаловать, алхимик». Херпо может догадаться, что это за существо, ему не нужны Знания или возможность заглянуть за Врата. Он здесь не поэтому, он ищет что-то другое, и наклон головы существа говорит ему, что оно знает. «Ты жаждешь наследия и бросаешь вызов Смерти», — говорит он, и на его лице появляется жестокая, пустая улыбка. За спиной Герпо с треском и грохотом открываются Врата, и Герпо чувствует это всем телом, а не ушами. «Я научу тебя смирению, Герпо Парацельс из Ксеркса. «Я научу тебя отчаянию, и ты узнаешь цену своего высокомерия». Там есть Белый Цвет, и Врата, и мир, непохожий на его собственный. [Среда, 3 ноября 1993 года, Астрономическая башня] Эд не может сосредоточиться на звёздной карте, над которой он должен работать. Его мысли всё ещё заняты тем, что он прочитал в той книге два дня назад. Кого-то из Ксерксеса переселили сюда. Сначала он подумал, что, должно быть, неправильно прочитал, учитывая, что он не очень хорошо говорит на древнеаместрианском. Или на ксерксианском, как он предполагает, и разве это не интересно? Как его отец раздобыл древние книги разрушенной цивилизации? Но как бы он ни читал письма, как бы ни прослеживал этимологию слов, всё это вело к одному и тому же выводу. Кто-то из Ксерксеса уже был перемещен сюда Истиной раньше. Вопрос в том, имеет ли это значение на самом деле? Эд знает, как вернуться. Это не было платой, как в случае с его конечностями, это не должно было его унизить. Это была сделка, обмен услугами, деловая операция. Прибери за Риддлом, а потом прибери за отцом дома, и всё будет хорошо. Но почему это кажется слишком легким? Эд знает, что истина проста. Эквивалентный обмен. Вы платите пошлину и получаете знания. Это закон мира: что-то не появляется из ничего. Почему же тогда Истина предложила ему эту сделку? На первый взгляд это похоже на обман, пока не задумаешься по-настоящему. Он наводит порядок в доме одного человека и выживает. Он наводит порядок в доме другого и возвращает своего брата. По сути, жизнь за жизнь. Оба мужчины уклонялись от уплаты налогов, и он просто играл роль сборщика налогов для Вселенной. Но почему он? Был ли он просто удобен? Эд сомневается, что кто-то открывал Врата так часто, как он. На самом деле, при таких темпах ему следовало бы получить какую-нибудь карту лояльности. Выполните пять человеческих трансмутаций и получите шестую за полцены. Эд никак не может избавиться от ощущения, что он что-то упускает. “Эд? Ты там в порядке?” Он вздрагивает, отрываясь от наполовину заполненной звёздной карты, и встречает обеспокоенный взгляд Невилла. — А? О, да, просто задумался, не волнуйся, — он пытается улыбнуться, но боится, что улыбка выглядит натянутой. “Ты уверен?” — Да, правда, я в порядке, — снова уверяет он друга, откладывая карту в сторону и беря в руки подзорную трубу. Эд смотрит в неё, по-прежнему направив на землю, а не на небо, и с удивлением видит, как по территории бродит та же большая чёрная собака. На этот раз она находится рядом с полем для квиддича и, кажется, медленно приближается ко входу, оглядываясь по сторонам, словно желая убедиться, что её никто не видит. Эта собака странная. Но странные собаки в школе магии на самом деле не такие уж и странные, не так ли? Он направляет телескоп на усыпанное звёздами небо и пытается выбросить из головы собаку и Герпо. Он добился лишь небольшого успеха. [Суббота, 6 ноября 1993 года, поле для квиддича] Пожалуй, не было худшей погоды для игры в квиддич, чем та, с которой они столкнулись прямо сейчас. Эд промок насквозь в ту же секунду, как вышел из замка вместе с остальными игроками Слизерина, и внезапно захотел вернуться в чёртову метель в Башколе. — Клянусь, я не понимаю, почему вы, ребята, настаиваете на том, чтобы играть посреди грозы, — говорит он и, конечно же, не ноет, а со вздохом натягивает ярко-зелёную мантию через голову. — А что, если в нас попадёт молния? — А потом в нас ударит молния, — говорит Флинт, закатывая глаза. — Перестань жаловаться, Элрик. Эд так и делает, но в основном потому, что знает, что спорить бесполезно. По крайней мере, Гермиона научила его заклинанию карманного огня — крошечным язычкам пламени, которые не обжигают, но согревают. Сегодня вечером он наколдует их вокруг своей чёртовой кровати. (иногда он удивлялся тому, как быстро привык использовать магию так же непринуждённо, как раньше, когда она его отталкивала и нервировала) — Ладно, — заявляет Флинт, когда все они надевают игровые костюмы. — Давайте сделаем это, не умирая, хорошо? — И ты тоже пошёл на хрен, — ворчит Эд и показывает средний палец капитану своей команды. Ветер и дождь едва не сбивают их с ног, когда они выходят на поле, и Эд в очередной раз задаётся вопросом, почему он позволил Драко уговорить себя на это, прежде чем вспоминает, что в глубине души он чёртов конкурент и на самом деле любит летать. Только не в такую гребаную погоду. Из-за ветра он не слышит, как мадам Хуч свистит в свисток, но понимает, что она объявила о начале матча, когда остальная часть его команды взмывает в воздух. Он следует за ними, благодаря свой авточемодан за то, что тот придаёт ему вес, необходимый, чтобы его не сдуло в сторону. Это, чёрт возьми, ужасно, думает Эд, гадая, как, чёрт возьми, он должен разглядеть крошечный золотой мячик в этой неразберихе. Всё, что он видит, — это тёмно-серый дождь и размытые зелёные и красные фигуры, проносящиеся мимо; ветер слишком громкий, чтобы расслышать даже комментарии. Если бы вы спросили его, какой счёт или кто из игроков только что врезался в грязную землю, как поезд, он бы не смог вам ответить. На самом деле он хочет только одного — найти этот чёртов снитч или поймать его для Гарри, чтобы они все могли вернуться в дом и обсохнуть. Чёрная фигура несётся на него, и он едва успевает увернуться от бладжера, а затем чуть не врезается головой в гриффиндорского ловца. Он думает, что она, возможно, проклинает его, а может, просто ругает погоду. Это было чертовски бессмысленно. Яркая вспышка молнии озаряет небо, и пронзительный свист перекрывает раскат грома, сигнализируя о перерыве. На самом деле Эд предпочёл бы, чтобы матч просто отменили, но его никто не спрашивает. Он приземляется, откидывая с лица мокрые пряди и гадая, что происходит за пределами радиуса в один фут, который он всё ещё мог видеть. — Уже что-нибудь получилось? Он смотрит на Флинта и Драко, идущих к нему, и просто качает головой, на мгновение чувствуя себя мокрой собакой. — Чёрт. Ладно, бесполезно, нам остаётся только надеяться и продолжать попытки; Гриффиндор опережает нас на сорок очков. — Я стараюсь, — говорит Эд, закатывая глаза. — Но в этом беспорядке трудно разглядеть крошечный шарик. — Я не критиковал тебя, — говорит Флинт, наблюдая, как Хуч жестом показывает им, чтобы они снова сели на метлы. — Просто был раздражён. — Настроение, — вздыхает он, срываясь с места, как только снова раздаётся свисток. Молнии сверкают всё чаще, ветер и дождь усиливаются, и Эд надеется, что либо он, либо Гарри смогут быстро закончить матч. Каким бы конкурентоспособным он ни был, сейчас ему просто хочется горячего супа и какао, к чёрту матч. Ещё одна вспышка молнии озаряет небо, резко контрастируя с окружающим миром, и Эд видит, как свет отражается от крошечной золотой поверхности. Он поворачивается и собирается нырнуть за ним, но его пробирает дрожь, холод, который не связан с тем, что он промок и замёрз. — Мы с тобой одинаковые, Стальной Алхимик! — Нет, — бормочет он себе под нос, и ветер уносит это единственное слово. Но он понимает, что больше не слышит ветра. “Дайте нам поиграть!” Эд обводит взглядом поле, надеясь определить, где, чёрт возьми, могут быть дементоры, и пытаясь бороться с тьмой, которая, словно смола, застилает ему глаза. Это бесполезно. Его пальцы соскальзывают с влажной древесины метлы, и он падает под звуки эха, отражающегося от стен. “Привет, мой маленький алхимик”